Ухрония - Эммануэль Каррер

соединяющая возможное с реальным, не оставляя ему иной лазейки, кроме осуществления, устроила так, что Иуда должен был предать, – и если он осознает величие своей роли, если находит в этом теологическое оправдание, что ж, тем лучше для него, – а Пилат должен был уступить. Его сомнения и бунт бессильны что-либо изменить. Они также запрограммированы и предопределены.

Энциклопедический словарь Ларусса глаголу «предопределять» дает следующее толкование: «богосл. определять, направлять волю человека, не стесняя ее свободы». Эта справка приводит в недоумение – так и хочется повторить вслед за одним из авторов «Ухронии», с горечью комментирующим пелагианскую ересь, что в такой ситуации «намерение принудить грешную душу уверовать в свою свободу основано на противоречии. Этот спор длится вот уже две тысячи лет». И вот мы две тысячи лет спустя вновь обреченно ревем на том самом «ослином мосту».

Я недостаточно искушен в богословии, чтобы вызывать на скамью свидетелей многочисленных авторов, оставивших нам всеми признанные сочинения по этой теме. Сам факт, что она пользовалась таким успехом, как мне кажется, роднит ее с виртуозной арией, призванной скорее подчеркнуть мастерство сочинителя, нежели вызвать подлинный интеллектуальный отклик, не говоря уже о том, чтобы способствовать прогрессу знания; но об этом речь, в общем, и не идет, потому что подобные вещи невозможно знать, можно лишь разглагольствовать о них ради удовольствия – или права отправлять несогласных на костер. Читая на сей счет размышления самых прославленных умов, включая Декарта, Спинозу, Боэция, Лейбница, Молину, всех подряд и, не побоюсь сказать, даже тех, кого я не знаю, – приходится отказаться от впечатления, впрочем ничуть не тягостного, что им можно подсунуть, не изменив хода их рассуждений, истины вроде «нельзя одновременно иметь масло и деньги за масло», предварительно вывернув эти истины наизнанку; и что вся лихость будет заключаться в доказательстве того, что можно – можно иметь и масло, и деньги за масло. Ведь речь идет именно о том, чтобы примирить два взаимоисключающих суждения: что Бог всё устроил наперед и что человек тем не менее действует совершенно свободно. Спорт состоит в том, чтобы дать логическое объяснение тому, что имеет смысл лишь как теологическая тайна и по определению необъяснимо, заявить – как если бы ты взял в долг деньги за масло или украл масло, – что Бог всё создал, всё знал, всё предвидел от века, но не желал того, чего желаем мы; или что Бог направляет нашу волю, но не принуждает ее, так что она обязательно примет нужное решение, но вместе с тем не обязана его принимать; или же (это мое любимое, им и закончу), что Бог не предопределяет поступки людей, но способствует благодаря своему «среднему знанию» осуществлению тех действий, которые, как ему известно, человек свободно выберет по собственной воле. (Перечитайте, потом поясню; или пусть лучше Декарт, которого мы уже встречали в Амстердаме, объяснит, что король, конечно, может запретить дуэли, зная, что два дворянина только и мечтают скрестить шпаги, когда отправляет обоих с поручением в одно и то же время и место: ему точно известно, что они будут драться, но он их к этому не принуждал. Проблема, конечно, в том, что король при этом и не вкладывал в душу бретеров намерение драться, в то время как Бог – да; об этом можно рассуждать долго и увлекательно, но если я открыл скобку, то прежде всего ради удовольствия процитировать иезуита Молину, поборника приведенного выше тезиса, с которым спорили янсенисты: «Существует, – говорит он, – три объекта божественного знания: возможное – или простое знание о всем возможном, действительные события – или знание-ви́дение, и условные события – среднее знание[17]». Отсюда следует, что ухрония находится на полпути между простым знанием и средним знанием – наблюдение, которое всё же стоило приобщить к нашему делу.)

А теперь обратимся к Ницше, который мог бы с честью исполнить свою партию в нашей полемике, однако, уклоняясь от нее, обнадеживает тех, кто на это не способен (кстати, по той же самой причине к этому сложному автору так любят апеллировать в других областях): «Но допустим, что кто-нибудь раскусит-таки мужицкую простоватость этого знаменитого понятия «свободная воля» и выкинет его из своей головы, – в таком случае я уж попрошу его подвинуть еще на шаг дело своего «просвещения» и выкинуть из головы также и инверсию этого лжепонятия «свободная воля»: я разумею «несвободную волю», являющуюся следствием злоупотребления причиной и действием»[18].

Резкая отповедь Ницше – спасение для того, кто интересуется нашим предметом, ибо побуждает от него отвернуться. Поскольку ухрония зациклена на этих понятиях – простоватых и парализующих.

Нужна несвободная воля, чтобы привести в движение череду причин и следствий, равно как и для борьбы с нею, – таков принцип игры. И нужна свободная воля, чтобы замыслить бунт против причины, а вместе с ней и против детерминизма. Одно не существует без другого, и одно другое исключает – круг замкнулся. Всё прочее – сделка, почти мошеннический торг: получаешь скидку на масло в обмен на обещание хорошо себя вести и прикарманиваешь немного денег, зная, что их отнимут за первую же провинность.

Благородство рассказа Кайуа состоит в том, что он не приемлет сделки и описывает на деле успешное разбойное нападение: не потратив ни единого су, его герой силой берет всю лавочку – запас масла и кассу в придачу.

Вернемся к рассказу. Пилату не спится. Он в раздумье. Он прекрасно понимает, что всего лишь играет роль в интриге, на которую бессилен повлиять и отдельные колесики механизма которой приоткрыли ему Иуда, а затем Мардук. Он знает, что запрограммирован, обречен волей неведомого бога, сыну которого он должен помочь, сыграть роль незаменимого труса, подобно тому, как Иуда более сознательно и с гордостью играет роль предателя. Увильнуть невозможно, это выше него.

Однако в ночной тиши он вспоминает тот восторг, который испытывал в юности, читая тезисы Ксенодота, пересказанные Цицероном в «De finibus potentiae deorum».

«О пределах могущества богов». Само название попахивает сделкой. В этой маленькой книжице оно перекликается с трактатом «О Божественном всемогуществе» Петра Дамиани, из которого Борхес узнал, что Бог может бывшее сделать не бывшим. Пилату же видится другое. Что предел могущества богов – это свобода воли, которую присваивают силой. (Кайуа, тщательно избегая анахронизмов, разумеется, не использует этого выражения; у него нет всего того, что я здесь говорю.) Что свобода воли не разменная монета и не фунтик масла, выданный скупой рукой, что она не уживается с беспощадным сценарием, словно кромка поля для импровизации, что она не делится, не дробится, но присваивается – одним словом, что это всё или ничто. Нужно сказать «да» – это предписано, предрешено,