Ухрония - Эммануэль Каррер

что нам досталось вместо Царствия Святых, на которое уповали древние христиане. Вот правда истории, которую вы можете теперь сопоставить с прекрасными и отчаянными образами возможного, в коих только и находил отраду автор «Ухронии» в своей темнице накануне восшествия на костер. Он грезил о том, что могли бы содеять свободные люди, если б вовремя осуществили свою свободу. Я же только что поведал вам, чтó они содеяли».

Запись внука, третьего хранителя манускрипта, датированная 1709 годом, дополняет исторический очерк отца, упоминая случившиеся с тех пор события: войну, затеянную Людовиком XIV в Голландии ради искоренения протестантизма, нарушение Нимвегенского договора, нетерпимость и ненависть за пышным фасадом Великого века. Старый, одинокий, больной, «когда мой старший сын, мой брат и племянники отдали жизнь за веру, а младший сын угодил на королевские галеры», – он оставляет такой комментарий к вышеописанному: «Если б мы сегодня достигли этой ступени цивилизации, можно было бы подытожить „Ухронию“, сказав, что она выиграла для истории тысячу лет. Но мы не там».

Из прочитанного явно следует, что автор отдает предпочтение тому, что могло бы быть, против того, что случилось, и «Ухрония» – это еще и история сожаления. Да, но какой автор? Кто водит рукой всех этих рассказчиков, когда они, сменяя друг друга, окончательно сбивают нас с толку?

Шарль Ренувье, несомненно, задумывал свой труд как научный, стремясь вывести правила интеллектуальной игры и наглядно показать на убедительном примере, как они работают. Он не боялся сухости изложения, но чувствовал потребность в глубокой личной сопричастности, в процессуальном интересе. Философ XIX века, он не знал религиозных войн и не страдал от гонений. Однако литература снабдила его средством вполне реального раздвоения. Думаю, он понял, что его замысел обретет правдивость лишь под пером того, для кого ухрония не прихоть и не досужая спекуляция, а вопрос жизни и смерти. Назвать это сентиментальным мотивом в данном случае значит прибегнуть к оскорбительному эвфемизму. Потому что ради этого мотива Шарль Ренувье превратился в отца Антапира и пошел на казнь в Риме в 1601 году.

Это обратное, самоубийственное перерождение требовало слияния разума и меланхолии.

Ренувье грезил о царстве философии и, следуя общей для всех ностальгирующих по золотому веку логике, вообразил, что такое царство существовало – в Греции или в Риме – две тысячи лет назад. Он решил, что христианство разрушило это царство, и затаил на него горькую обиду. Он, понятно, различает веру и институты и клянется, что отвергает лишь последние, а сам при этом набожный христианин. Однако Ренувье не просто сторонник отделения Церкви от государства. «Католическая инквизиция, – говорит он устами хранителя рукописи, – это не просто институт, чье учреждение вы могли бы перепутать с тем ужасным трибуналом, в котором после 1200 лет вызревания появился на свет ее самый совершенный образец. Это – истинный дух католицизма, каким он явил себя с самого начала!»

Ренувье не ограничивается ролью вольнодумца и вольтерьянца: возненавидев католичество, он возненавидел всё христианство, а через него и историю. Он отождествил себя с одной из его жертв – вплоть до самой казни на костре. Описывая череду многовековых гонений, он мечтал увидеть, как люди, пока еще есть время, осознают, что свободны, и воплотил эту мечту, сочинив свою «Ухронию». «Прочтите ее, дети мои, – говорит внук, веря, что судьба человека не предопределена необходимостью, что многое могло обернуться иначе, и тогда мир был бы лучше». Но время ушло.

Тот факт, что ныне подзабытый, с виду безмятежный философ с такой отчаянной энергией ввязался в борьбу с историей, что наиболее абстрактно мыслящий из всех упомянутых авторов оказался, быть может, самым преданным идее, – всё это доказывает, что ухрония, приятная салонная игра, рождается лишь из глубокой душевной боли. Другой выдающийся интеллектуал из этого списка, Роже Кайуа, прячет в текстах на сходную тему схожие признания.

В том, что темы похожи, нет ничего удивительного. И не случайно эти страницы столь же насыщены историческими примерами, как и предыдущие. Сначала наполеоновская эпопея, теперь христианство. Падение великого завоевателя закономерно порождает наивные сожаления, а с ними и прославляющие героя образы, и откровенно ностальгические произведения. Напротив, ухронист-теоретик, больше озабоченный раздумьями над методом, чем перекраиванием истории по своим лекалам при помощи всех этих воображаемых сражений, столь же закономерно обращается к самому важному событию – тому, которое по логике вещей изменило облик мира. Мы живем в цивилизации, где даже счет лет ведется от появления на земле пророка из Галилеи, в трагической истории, которую этот пророк привел в действие. Так что «научный» выбор Ренувье или Кайуа вполне понятен. Как и те душевные мотивы, которые, вопреки их воле, направляют этот выбор.

Пусть задача здесь, по существу, та же (правда, речь не об отсрочке торжества христианства, а о том, чтобы вовсе снять его с пробега), опыт Роже Кайуа («Понтий Пилат», 1961) осуществляется в условиях более понятных, возможно, более убедительных, и уж точно с бóльшим литературным изяществом.

Говоря о выборе момента, логично было исходить из того, что земная жизнь Иисуса Христа определила всю дальнейшую историю Западного мира. Так же логично было принять Распятие за ключевое событие этой земной жизни, а нерешительное решение Понтия Пилата – за основной, во всяком случае, решающий фактор, приведший к трагедии Голгофы. Итак, замысел Кайуа состоит в том, чтобы исследовать процесс, в результате которого Пилат, вместо того чтобы предложить толпе выбор между Иисусом и Вараввой и умыть руки от крови невинного, освободил бы так называемого Мессию – равно как и толпа, впрочем, могла осудить Варавву, но это уже другой разговор, к которому я еще вернусь. В результате этого освобождения Иисус избежал бы крестных мук, дожив до почтенного возраста в статусе безобидного пророка, хоть и с репутацией великого святого, – так, глядишь, обошлось бы и без христианства. Следует принять это недоказуемое допущение. И тогда механизм – исторический или ухронический, как посмотреть, – заработает под давлением почти неосязаемых факторов: психологии римского чиновника, событий, которые за 24 часа, отделяющих арест Иисуса от суда, окажут влияние на его разум и подскажут вердикт. Показать, как эти переменные порождают факты, как виртуальное становится реальным – то есть в конечном счете как делается история и как она могла бы не состояться или пойти другим путем, – вот задача, которую ставит перед собой Кайуа.

Он начинает с того, что рисует вызывающий симпатию портрет прокуратора: перед нами умный пятидесятилетний человек, сосланный на непрестижную должность; по натуре незлобивый; малодушный сверх меры, но в то же время ужасающийся своему малодушию; страстный, но слабовольный поборник справедливости.

«Я стремился, – говорит Кайуа, – воссоздать не факты, которые к тому же известны, а причины, интриги, политическую игру, подспудные мотивы противоречивой душевной механики,