Ухрония - Эммануэль Каррер

От горя разум ее помутился; она тенью бродит по округе с душераздирающими воплями и, прослышав об эксперименте Хёрви, возлагает на него надежду, способную сравниться только с ее отчаянием. Если изобретатель сможет изменить Ватерлоо, значит, по логике, он сможет предотвратить несчастный случай, стоивший девочке жизни, и вернуть дитя матери. Так, ухроническую мечту приводят в действие две сошедшиеся вместе тоски: тоска Хёрви-младшего, жаждущего поражения Наполеона ради славы своего предка, совсем как Жоффруа жаждал умножения побед императора, которому служил его отец; и тоска юной матери, куда более жгучая и глубинная – тоска, заполняющая нас с утратой любимых, – именно она в этом повествовании вызывает чудо, буквально иллюстрируя убеждение Оскара Уайльда в том, что «раскаяться в содеянном – значит изменить прошлое» («De Profundis». Эта идея присутствует и в христианском таинстве исповеди).

И вот трое друзей, почти смирившись со своим бессилием, и молодая женщина, настоявшая на том, чтобы ее допустили к участию в эксперименте, в последний раз всматриваются в поле сражения при Ватерлоо. Вдруг в тот самый момент, когда Хёрви-старший уже готов покинуть свой наблюдательный пост для доклада, юная мать в приступе безумия испускает леденящий душу стон. «Казалось, в этом стоне слились голоса всех тех, кто, испокон веков страдая от непоправимого, взывал о спасении. В вопле истерзанной женщины воплотился весь бунт против того, что не должно было случиться, весь мятежный протест против закона неискупимых деяний».

Этот утробный бунт совершает чудо, на которое оказался неспособен бунт разума – сколь угодно воинственный и благочестивый, но недостаточно отчаянный. Вопль, прозвучавший в Остенде в ХХ столетии, слышит английский офицер Хёрви на поле Ватерлоо в 1813 году. Он оборачивается, замирает в нерешительности. Медлит еще мгновение. Англичане выигрывают Ватерлоо.

Выходит, прошлое можно изменить. А значит, в принципе, малышку тоже можно спасти.

Тем временем всё меняется. «Из бесконечности постоянно ветвящихся возможностей событие выбрало эту, еще не испытанную, и мы видим, как оно теперь движется сквозь девственное время, сквозь факты, которые больше не являются нашим прошлым».

Последствия этого ретроспективного действия одновременно колоссальны и неуловимы, потому что все разом начинают искренне верить, что уже полтора столетия живут в мире, где Наполеон проиграл Ватерлоо, где ипподром в Остенде носит имя Веллингтона, а один из главных лондонских вокзалов именуется вокзалом Ватерлоо. Да и сам читатель разве мог бы представить себе иное?

И только рассказчик каким-то чудом, которое является единственной нестыковкой повествования и в то же время придает ему смысл, помнит обе истории, помнит, как жил в каждом из двух разошедшихся миров.

А что же его товарищи по команде? Изобретатель, Хёрви-младший, испытал на себе всю жестокость парадокса, самое известное определение которому дал Рене Баржавель пять лет спустя («Неосторожный путешественник», 1943). В мире, где победа при Ватерлоо осталась за Наполеоном, Хёрви-старший спокойно вернулся домой, в Англии женился, оставил детей и многочисленных потомков, включая изобретателя. Но в мире, внезапно созданном его правнуком, в мире, где он обеспечил победу своей родине, ему пришлось заплатить за это жизнью. Убит в сражении, не успев продолжить род, не оставив потомства, и Хёрви-младший, запустив эту новую версию реальности, испаряется вместе со своей машиной. Их попросту не могло существовать. «Я стал свидетелем, – заключает рассказчик, – самого удивительного самоубийства: оно не просто оборвало жизнь, но уничтожило ее у самых истоков, и даже за четыре поколения до этого. Принцип причинности взял над своим разрушителем полный и окончательный реванш».

Этот реванш имеет три следствия. Первое не столь существенно, сколь ужасно: раз изобретатель вместе со своей машиной исчезли, малышка никогда не вернется к матери. Второе Тири не развивает, но оно закладывает основание будущего парадокса Баржавеля: если изобретатель не существовал, он не мог изменить прошлое, следовательно, его предок не погиб в бою, следовательно, изобретатель существует, следовательно, он изменил прошлое, следовательно, он не существует и так далее. Третье, отбросив второе, являет нам еще одно чудо: привычный нам мир буквально порожден ухронией. Мечта, или то, что становится мечтой, дает начало реальности, которая саму мечту упраздняет, подменяя собой, но не смогла бы без нее взять верх. Эта диалектика схожа с диалектикой китайской притчи мудреца Чжуан-цзы, который однажды во сне превратился в бабочку, а пробудившись, засомневался: то ли он философ, ставший бабочкой во сне, то ли бабочка, которой снится, что она Чжуан-цзы. Из этой притчи Кальдерон – вероятно, не ведая о том, – вывел: «Жизнь есть сон», а Паскаль – одну из своих потрясающих мыслей. Многие писатели-фантасты впоследствии использовали этот сюжет. «Провал во времени», кажется, выжал из него всё, что мог.

Что же до второго участника приключения, бывшего однокашника автора, тот вовсе ничего не помнит. Он никогда не встречал англичанина по имени Хёрви, не сомневался в исходе битвы при Ватерлоо и не виделся с приятелем со школьных лет. Рассказчик пытается заставить его вспомнить хоть что-то из тех двух недель, которые они только что провели вместе. Конечно, всё зря: разве можно знать, что ты стал бы делать, что ты сделал в Ухронии?

Между тем одна деталь чуть было не разрушила уверенность товарища. По ходу повествования, то есть в другом мире, он прочитал вслух весьма посредственный стих собственного сочинения. Запомнив стихотворение, рассказчик цитирует его. Товарищ поражен – он признается, что эти строки пригрезились ему на днях, но он никому об этом не рассказывал.

Кольридж, бродивший во сне по раю, получил в дар цветок, который, проснувшись, обнаружил у себя в постели. Герой Уэллса тоже захватил из будущего два цветка. Бездарные стишки, занесенные из Ухронии, по-моему, достойны пополнить этот список знаков, посланных людям в залог реальности их снов и иных вселенных[15].

Эпилог: из-за этой истории рассказчика признают невменяемым и упекают в сумасшедший дом. Тревожная мысль: если дело не выходит наружу, если у него один-единственный, да и то случайный свидетель, которому быстро закрывают рот, кто поручится, что подобные изменения, исподволь совершаемые подстановки не происходят каждый день, втайне от нас? Кто убедит меня в том, что минуту назад в моем сознании, в книгах и на уличных табличках Ватерлоо не было победой французов, или что на французском троне не сидели Бурбоны, или что – в личном плане – я не был женат и не имел пятерых детей, чего я за собой вроде бы не припомню?

Приведу еще один пример таких поправок – более личный, более интимный, хотя фоном ему снова служит поле брани. Этот случай передал Хорхе Луис Борхес в коротком рассказе «Другая смерть».

Старый солдат Педро Дамиан умирает в 1946 году. Последние сорок лет своей жизни он провел в угрюмом затворничестве. Все эти годы он жил воспоминанием