Ухрония - Эммануэль Каррер

Вскоре после его кончины Борхес беседует с другим военным, со слов которого выходит, что умерший показал себя трусом на поле сражения и только стыд вынудил его провести остаток жизни в одиночестве. Проходит еще несколько месяцев, которые Борхес посвящает анализу стихотворения «The Past» («Прошлое») Ральфа Уолдо Эмерсона, где говорится о необратимости прошлого. Затем Борхес вновь встречается со вторым военным и заводит разговор об умершем, который сорок лет назад струсил под пулями. На что его изумленный и даже слегка ошарашенный собеседник возражает, что, напротив, Педро Дамиан погиб в сражении под Масольером так, как желал бы умереть всякий, кто достоин называться мужчиной.

Такой поворот сбивает Борхеса с толку, и, оставшись один, он начинает строить догадки. Провалы в памяти у второго военного? Два Педро Дамиана: один трус, другой герой? Это объяснение было бы самым простым и самым разочаровывающим. Чтение средневекового трактата «О Божественном всемогуществе» богослова Петра Дамиани, где говорится, что «Бог может бывшее сделать не бывшим», подсказывает ему решение. Показав себя трусом в битве под Масольером, Педро Дамиан посвятил жизнь искуплению этой слабости. Сорок лет затворничества и молитвы сотворили чудо. «Если судьба, – сказал он себе, – пошлет мне другое сражение, я сумею себя проявить». В предсмертном бреду ему послано это сражение, он ведет себя как герой и получает пулю прямо в сердце. «Так, в 1946‐м, силой терпения и страдания, Педро Дамиан умер в последней битве под Масольером на исходе зимы 1904‐го».

Вывод: «В «Сумме теологии» отрицается, что Бог может сделать прошлое не бывшим, но ничего не говорится о путаном сплетении причин и следствий, столь всеобъемлющем и тесном, что, по-видимому, нельзя отменить даже одно далекое событие, пусть и маловажное, без того чтобы не исказить настоящее. Изменить прошлое – значит не просто изменить один факт: это значит отменить все его последствия, стремящиеся в бесконечность. Иначе говоря, создать две всеобщие истории. Скажем, в первой Педро Дамиан умер в Энтре-Риос в 1946‐м, а во второй – под Масольером в 1904‐м. В этой, второй, мы и живем сейчас, но стирание первой произошло не в один момент и привело к неувязкам, о которых я рассказал».

Обе истории, вкратце изложенные мной в утешение Луи Жоффруа – которому я желаю, не особенно в это веря, умереть, как умер Педро Дамиан, в убеждении, что его вера перевернет историю, – претендуют на то, что ретроспективное действие реально, что сражения можно повторить и что сила раскаяния способна переломить их ход. Несмотря на машинерию, которая несколько утяжеляет роман Марселя Тири, оба сюжета решительно отличаются от историй о путешествиях во времени, размножившихся с легкой руки Герберта Уэллса («Машина времени», 1895) благодаря авторам-фантастам, воображающим, как Баржавель, что, разгуливая в прошлом, можно убить своего еще не женатого предка, или, как Пол Андерсон, что патрули времени следят, чтобы путешественники чего-нибудь там не перевернули, или, как другие писатели, что персонаж может встретить самого себя в разные периоды жизни и т. д. Воспользоваться подобным изобретением было бы, конечно, заманчиво, но слишком легко; печаль ухрониста куда как весомее. Он не безумец и не верит в реальное вторжение в прошлое с помощью механизма; баловство путешественников во времени, нарушающих ход истории ради злой шутки или по недосмотру, могло бы вызвать у него разве что ревность и раздражение. Ухронист твердо знает: поле его сражения – это память (где забвение, ложь, прощение ничего не значат); его единственный шанс – это фетиш; единственное оружие – книга, метафорой которой можно считать машину Хёрви. Его пустая мечта имеет силу лишь тогда, когда рождена осознанием полного бессилия, когда им движет то, что правоведы называют достаточным «процессуальным интересом», хотя ни о каком процессе речи не идет. Ухрония – всего лишь игра. Заведомо неиграбельная, потому что непоправимое нельзя поправить, но тем не менее серьезная. И всякий раз – печальная.

Запоздалый триумф проигранных баталий и героизм, заслуженный на смертном одре: созданный мною образ ухронии может показаться слишком уж безрадостным. При всей типичности, случая Луи Жоффруа недостаточно, чтобы очертить склад ума, где мы находим, помимо всего, упоение вольным полетом фантазии – то, в чем так часто отказывают нам учебники официальной истории. Вот именно, скажу я на это, чем радужнее ухрония, тем больнее ранит нас – и в первую очередь автора – ее контраст с историей, обманувшей наши надежды.

Это хорошо заметно, a contrario, когда читаешь ухронии, порожденные не разочарованием, но чувством облегчения потому, что всё сложилось именно так, а не иначе. Ухронист может сокрушаться о том, что Наполеон не завершил свой замысел или что явление Христа положило конец золотому веку человечества, но может и радоваться, например, победе союзников в 1944‐м, вкладывая в свою радость столько чувства, что испытывает потребность для наглядности представить себе чудовищную альтернативу: триумф Рейха, мир, превращенный в концлагерь, во власти террора и сил зла. Такое допущение вдохновило множество сочинений, по большей части посредственных. Чаще всего это короткие картины из жизни наций, порабощенных Германией (в европейской беллетристике) или Японией (в американской), где ухрония всего лишь более или менее изобретательно эксплуатирует законный ужас перед возможной победой стран «оси». В «Звуке его рога» О. Сарбан (псевдоним английского писателя Джона Уолла) превращает оккупированную Англию в гигантскую резервацию, где нацистские чиновники во главе с Герингом предаются радостям охоты на людей. Кошмар не сбылся, можно выдохнуть с облегчением. Другая уловка заключается в том, чтобы неожиданно показать в новом свете современные обстоятельства, просто вывернув их наизнанку. «Если бы победила Германия…», то, по Рэндольфу Роббану (чей там псевдоним, не знаю), на Потсдамской конференции Гитлер, Муссолини и Хирохито поделили бы мир, а Сталин, Трумэн, Черчилль, де Голль и компания предстали бы перед судом в Нюрнберге. Гитлер встречается с Полем Валери, как Наполеон – с Гёте, немецкий экзистенциализм становится официальной философией оккупированной Франции, Сартр – ее верховным жрецом, автор же, испытывая ко всему этому некоторое отвращение, думает написать книгу с крамольным названием «Если бы победили союзники…». (В поисках псевдонима он останавливается на имени Пьер де Репер, которое, по аналогии, с большой долей вероятности и является настоящим именем Рэндольфа Роббана.)

Выдающийся американский писатель Филип К. Дик более изобретателен: он воображает, что после победы нацистского блока Япония устанавливает над Соединенными Штатами протекторат, где вся общественная жизнь подчинена гаданию по книге «И-Цзин». Действие романа «Человек в высоком замке» происходит в 1960 году; исторические обстоятельства, приведшие к этому состоянию, упоминаются лишь вскользь, как нечто очевидное – точно так же, как любой реалистический роман предполагает, что читатель знаком с миром, в котором