Ухрония - Эммануэль Каррер

генерала де Голля: «Поздравляю с повышением, теперь мы сможем вести диалог на равных» и т. д.) Однако автор умалчивает о том, что полномочия Вождя, Фюрера или Великого кормчего превосходят власть Всесильного. Что там законы математики, если можно объявить, как у Оруэлла, что дважды два – пять; первый претендует на исключительное право, в котором Фома Аквинский отказывает второму: бывшее делать не бывшим. И наоборот.

(Прежде чем оставить реальную историю, я бы хотел вскользь напомнить одну очевидную вещь: иногда ухрония выступает орудием власти, но куда чаще – формой политического высказывания. «Вот если бы меня послушали, если бы за меня проголосовали, подобного бы не случилось, но еще не поздно одуматься», – этот аргумент питает и самую нудную демагогию, и куда более радикальные выступления. На первом случае задерживаться не буду, а пример второго – Марат, которого жирондистский Конвент в 1792 году требует арестовать за кровожадность. Для полноты картины полезно напомнить, что Марату пришлось приставить пистолет к виску, чтобы депутаты утихли. Вот его слова: «Говорят, что я жажду крови. В 1789‐м я требовал 500 голов. Меня не послушали, погибло 5000 патриотов. В 1791‐м я требовал 5000 голов. Меня не послушали, погибло 50 000. Сегодня я прошу 50 000 голов, чтобы завтра не погибли 500 000. И кто-то еще спорит с тем, что я люблю людей».)

По сравнению с Большим братом, способным создать войну с внешним врагом в речи, в сознании, в памяти (важен ли тогда сам факт?), чтобы направить энергию жителей Океании в нужное русло, ухронист-любитель в лучшем случае смахивает на японских солдат, забытых на острове в Тихом океане и уверенных в том, что война вокруг продолжается. В утешение себе он всегда может сослаться на средневековый принцип «здравой части», в соответствии с которым в монастырских спорах одно пламенное убеждение могло перевесить десять вялых возражений. Но как бы то ни было, без ресурсов и власти простой смертный не может всерьез рассчитывать, что его взгляды и виды на прошлое найдут широкую поддержку.

Утописту проще. Надежда Фурье[11] на то, что однажды к нему на ежедневное рандеву явится меценат из Пале-Рояля с деньгами на воплощение утопии на земле, простодушна, но не безумна. Надежда, которую – один против всех – питает Жоффруа, разумеется, более призрачна. Не совсем пустая, как мы убедились, но вне пределов его досягаемости. Что же делать? Одно из двух: либо верить, что однажды ему поверят, что его «Покорение мира» вытеснит лживую «Так называемую историю», либо закатать рукава и уничтожить все ее следы. Взвалив на себя этот геркулесов труд, вступить на тропу безумия.

Именно такой персонаж, наверное, возникает в воображении завсегдатаев библиотек, если им доведется взять в руки изувеченный томик с отсутствующими страницами, а то и целыми главами: тихий, неприметный маньяк – из тех, кто просит прощения, когда ему наступают на ногу, – он заказывает все книги, угрожающие его шаткому психическому равновесию, и, убедившись, что за ним никто не приглядывает, достает из широкого плаща канцелярскую линейку, чтобы аккуратно, комар носу не подточит, вырвать спорные фрагменты. По книжным лавкам он пытается собрать все доступные экземпляры книг со следами приговоренной им истории: каждый сожженный или подчищенный том, каждый уничтоженный (раз уж на то пошло) историк – это шаг к восстановлению «правильного» прошлого.

Некоторые авторы, бывает, устраивают подобный холокост в отношении собственных ранних произведений, о которых на старости сожалеют. Другие ссылаются на книги, которые никогда не были написаны, наделяя их библиографическим бытием. Так, усовершенствовав метод Карлейля и Марселя Швоба, Хорхе Луис Борхес возвел его в систему, сочетающую лень с эрудицией, и обогатил мировую литературу довольно значительными творениями Пьера Менара, Герберта Куэйна и – по крайней мере, он попытался утвердить эту мысль – самого Хорхе Луиса Борхеса[12]. А с тех пор как американский писатель Говард Филлипс Лавкрафт и его друзья положили в основу своих фантастических рассказов вымышленную мифологию с корпусом священных текстов, в любой библиотеке мира периодически получают запросы на «Пнакотические манускрипты» и ужасный «Некрономикон» Безумного араба Абдула Альхазреда.

Литературные мистификации и фантазийные библиографии – вольности слишком незначительные, чтобы считаться ухрониями: едва ли у них есть шансы сколь-нибудь заметно повлиять на ход истории. Однако ухронисту, одержимому желанием перейти к делу, не просто описать, но навязать миру свою версию событий, они позволяют срезать путь, минуя все тупики. Следует просто быть скромнее и не замахиваться на слишком крупную дичь.

Уничтожить все следы поражения при Ватерлоо – слишком честолюбивая затея, свидетельствующая о безумии того, кто это замышляет. В конце концов, лучше уж перебраться в Англию, где Ватерлоо – победа, и избавиться от чувства, которое выразил Альфонс Алле, сказав, что английские улицы и вокзалы названы в честь поражений. Зато куда проще воскресить неизвестного солдата, павшего на поле сражения, или убить другого, выжившего. В худшем случае потребуется подделать записи в реестрах актов гражданского состояния, семейные архивы; проследить, не оставил ли кто мемуаров, которые давно поросли быльем, но если вдруг всплывут, то запросто обрушат весь замысел. Пустяк, дело вполне выполнимое; подобные приемы, кстати, хорошо знакомы преступникам, подделывающим алиби, или притворно благонравным семьям, скрывающим от мира мать-одиночку. Каждый из нас по мелочи подкрепляет подобными небылицами роман своей жизни, историю своего рода, а если мы не ищем улик, способных вывести нас на чистую воду, то часто лишь потому, что их попросту не существует. Кто возьмется доказывать, что сын обывателя не является, как сам верит, отпрыском королевской крови, жертвой подмены при рождении?

Подобные фальсификации – скромные, личные, тайные – в строгом смысле слова тоже можно было бы назвать ухронией. Но если слишком растекаться, пытаться охватить этим понятием всё, что обычно зовется байками, ухрония теряет свою силу, которая парадоксальным образом работает лишь тогда, когда ей можно противопоставить явные доказательства. Более того: доказательства должны перевешивать саму ухронию. Быть ухронистом даже в частной сфере – значит выйти одному против всех, без единого шанса на принятие со стороны окружающих, здравого смысла, коллективной памяти.

Как только пройден некий порог явного, проверяемого, и ухронист обрел комфортный покой уверенности, которую ничто не в силах подорвать, он тут же перестает быть ухронистом. Ушла острота его противостояния миру, реальности, в поединке, где ставка – невозможный баланс сил, движение маятника, которое заставляет его попеременно склоняться то к фактам, то к вымыслу, обрекая себя на вечное колебание. «Я знаю, и всё же…»: ухрония целиком заключена в этом постоянном колебании. Она чахнет, стоит только застрять на стороне вымысла – тогда ты просто сумасшедший, что много проще, – или на стороне реальности, с которой можно договориться. Залежи непроверяемых фактов позволяют – без стыда