Ухрония - Эммануэль Каррер

разворачивается сюжет, и ему не надо объяснять, чтó откуда взялось. Однако повсюду только и разговоров, что о некой книге, запрещенной японскими властями; она расходится из-под полы, вызывая жгучее любопытство. Автор книги, разумеется, рисует в ней вселенную, где Германия и Япония проиграли войну, а США – главная мировая держава. Но этот рассказ в рассказе, непременный атрибут жанра, усложняется тем, что описанный мир одновременно не совсем тот, который мы знаем – я к этому еще вернусь, – и что читатели этой ухронии внутри ухронии, вместо того чтобы увидеть в нем счастливое воплощение мечты, говорят себе, что, окажись он реальным, вряд ли стало бы лучше. Может быть, и не хуже, но в конечном счете какая разница? Одно другого стоит.

Эта мысль: какой путь ни выбери, финал один – страдание, – насколько я могу судить, в своем роде уникальна. Отчаяние ухрониста питается ошибками истории, ее необратимостью, а не полным отсутствием веры в человечество – чувством, что, как ни старайся, всё будет дурно: рождаешься, страдаешь, умираешь. Нигилизм Дика, как и его писательский талант, и в самом деле, выходит далеко за рамки литературного жанра, будь то фантастика или ухрония.

За этим исключением и учитывая, что прочие ухронии о послевоенном времени, как правило, разрабатывают выгодную коммерческую жилу или идут в русле острой полемики на злобу дня, такой приводящий в дрожь вариант эмоционального выбора кажется мне не чем иным, как изнанкой (оптимистичной, поскольку кошмара не случилось) эйфорической ухронии (пессимистичной, поскольку история пошла другим путем). Так или иначе, выбор сделан, и неважно, что перевесило – ностальгия или радость облегчения, – ухронический механизм со всей очевидностью работает от эмоции.

С точки зрения здравого смысла общепринятая история – правда, а ухрония – вымысел. Если ухронист и старается подорвать эту веру, то лишь во имя другой: история достойна сожаления, но и ухрония тоже, хоть и иного рода; ведь французский язык позволяет сожалеть как о минувшем или несбывшемся счастье, так и о содеянном зле. Категории истинного и ложного, бесспорно, важные для историка, дополняются категориями плохого и хорошего, даже и романисту не очень нужными. Принцип процессуального интереса служит объяснением этого уравнения. Но разве ухрония не может быть беспристрастной и восстановить для нас кривую того, что могло произойти – не хорошего или дурного, а просто возможного, – не указывая нам, что должно было случиться, и не пытаясь поучать Провидение?

Я только что упоминал Дика, который приближается к этой нейтральной позиции из нигилистического безразличия. А теперь хочу представить Шарля Ренувье и Роже Кайуа, двух мыслителей отвлеченного типа, чуждых сентиментальности и склонных к ухронии скорее из гипотетического интереса, нежели в порыве реваншистских чувств. На первый взгляд, у этих кабинетных ученых нет ничего общего с наивным любителем Жоффруа. Однако стоит взглянуть поближе, чтобы найти в их трудах аргументы другой полемики.

Что сделано, то сделано, не может быть отозвано, и отмена свершившегося – всего лишь мечта: даже не мечта, а сюжет для волшебной сказки. «До момента выбора всё возможно, – пишет Янкелевич, – но с момента актуализации возможность превращается в невозможность не выбрать то, что она выбрала». Безусловно, однако можно ли утверждать, что всё действительно возможно до момента выбора? Если принять за данность то, что произошедшее событие не может быть отменено, встает вопрос: а могло ли оно не произойти? Иначе говоря, существует ли возможное само по себе или оно не более чем еще не свершившееся реальное? И вот мы выходим к pons asinorum[16] детерминизма и свободы воли, к которому, боюсь, рано или поздно приводит любое размышление об ухронии. (Что ж, осел – это вам не овощ, прогресс налицо.)

«Ухрония» – основополагающая книга нашей дисциплины, которой французский философ Шарль Ренувье в 1876 году подарил имя, классическую монографию и каталог-резоне замыслов и трудностей. Как сказал Жак ван Херп, «книга Ренувье из тех, которые можно порекомендовать разве что врагам». Воистину, этот изящный томик в пятьсот страниц мелким шрифтом – скучнейшее чтение. Оно требует солидных познаний в реальной истории, особенно римской, без которых можно попросту проскочить развилку. По жанру это скорее размышления, чем беллетристика. Масштаб и глубина этих размышлений просто поражают.

Композиция «Ухронии», которую я постараюсь описать, весьма сложна. Собственно текст, представленный как подлинная рукопись XVI века, обильно сдобрен изворотами и примечаниями. Книгу открывает «Предисловие издателя», которое Ренувье оставил без подписи, со всей серьезностью включившись в игру литературной мистификации. В книге в общей сложности три приложения: первое идет до основного текста, два других – в конце. Всё вместе завершается послесловием, на сей раз за подписью самого Ренувье – он ограничивается лишь комментариями, не признавая за собой авторства, – ко всем этим вложенным один в другой текстам, которые я теперь и представлю по порядку.

Первое приложение приписывается голландскому автору XVII века, имени которого потомки предпочли не раскрывать. В тексте анонимный автор обращается к сыну, рассказывая о годах своего ученичества. Все основные вопросы книги крутятся, как мы увидим, вокруг религиозных войн, в контекст которых читатель попадает с самых первых страниц. Автор приложения, протестант, пожелал перейти в католичество, прежде обсудив это решение с отцом, чей портрет он приводит дальше. Отец – француз по происхождению, гугенот; в юности ему довелось присутствовать при казни Джордано Бруно и наблюдать религиозные распри, склонившие его к скептическому пессимизму, который он и прививает сыну. Он называет себя «безвестным фанатиком 1590‐го, ставшим безвестным вольнодумцем 1630‐го» (читай: человек, чья вера в смысл истории сменилась ухроническим сомнением).

Чтобы убедить рассказчика, он, в свою очередь, упоминает не отца, а наставника, монаха-доминиканца, арестованного инквизицией и сожженного на костре в Риме в 1601 году. Навещая этого монаха в келье, он однажды получил от того рукопись, сочиненную под именем отца Антапира. Сей крамольный манускрипт, сохраненный в тайне, он теперь и вручает сыну, дабы наставить его подобно тому, как был наставлен сам и как был бы наставлен, прочитай тот его, «некий молодой французский дворянин, проживающий в Амстердаме», коего издательская сноска опознаёт как Рене Декарта.

Сочинение отца Антапира – это «история некоего западного средневековья, которое начинается в I веке нашей эры и заканчивается к IV, а затем история нового времени с V по IX век». То есть от Нервы до Карла Великого.

Открывается оно внушительным очерком истории цивилизации, дающим представление о завоевании западного мира восточными доктринами. Отец Антапир решительно противопоставляет «эллинистические и италийские» народы, у которых вера и светский закон пребывают в гармонии, необузданной религиозности и дикому варварству Востока. Александр вел войны на Востоке и подчинил себе противника, но не переделал его. Запад же, напротив, поддался восточному опьянению. Рим, покорив Грецию, сам подхватил вирус.

Отец Антапир беспощадно клеймит заразу, в которой видит