Ухрония - Эммануэль Каррер

источник всех нынешних бед. На этой ноте он подходит к началу нашей эры, к рождению христианства, представленного как квинтэссенция восточного мистического бреда. Ставка истории проясняется. Предстоит узнать, что возьмет верх – христианство или философия. «С одной стороны, новая религия жаждет погубить мир, чтобы его спасти. Она требует от него покаяния и жертвы во имя единого истинного Бога. Впоследствии она будет добиваться власти над миром, чтобы силой добиться спасения, для которого недостаточно доброй воли. С другой стороны, философия связывает благо людей со справедливостью и свободой». То есть философия трактуется как практика понимания и терпимости, принимающая все религии на равных основаниях и карающая лишь притязания на господство. Эта античная мудрость, возведенная в идеал a posteriori, зиждется в конечном счете на отделении Церквей от Государства. Христианство же, напротив, претендует на исключительность, на светскую власть и неизбежно приводит к религиозным войнам. Монах-мученик и французский философ с пером в руке, разумеется, не принимают обвинений в посягательствах на христианскую веру. Это по-прежнему их вера, и монах-то уж точно ревностный христианин. Но они отвергают Церковь как институт, и монах за это умирает. Я еще вернусь к смыслу его мученичества.

Таким образом, первичной катастрофой, из которой логически вытекает инквизиция – а личный интерес монаха в том, чтобы от нее избавиться, мягко говоря, велик, – является крах философии и торжество христианства как мирской власти. То есть переход на его сторону римских императоров, который обеспечил распространение учения проповедника из Галилеи, распятого при Тиберии.

Итак, ставка определена, мы на цыпочках входим в Ухронию. В 175 году, в правление Марка Аврелия, прошел слух о его кончине. Нашлись такие, кто решил этим воспользоваться. Ренувье, опираясь на довольно темное дело об узурпации Авидия Кассия, на самом деле убитого своими солдатами, предполагает, что Марк Аврелий, потрясенный письмом, где этот генерал обрисовывал ему опасность христианства для государства, решил его усыновить и тем самым привести к власти, отстранив своего сына Коммода. Авидий Кассий затевает ряд конституционных реформ. Автор садистски описывает их во всех подробностях, в то время как важна лишь одна: христиане, которые «не любят сей мир и ждут его конца», лишаются гражданства. Этот дискриминационный акт, дав новый толчок гонениям, знаменует, по мнению автора, триумф философии. Марк Аврелий разделяет это чувство и совершает самоубийство, не желая отвечать злом на зло, в прощальном письме всё же признавая необходимость этого зла.

«Если одолеют они однажды, помните: потребуется отречься от всего, что человека с жизнью связывать достойно: от наслаждений благородных, от добродетели бескорыстной, от свободы, каковой мы владеем, и от надежды нести ее миру. <…> Мы лишили их гражданских прав по причине в высшей степени справедливой, ибо общество, которое они отвергают, не может принять их в ответ. Но в низости своей обходятся они слишком хорошо без прав, в коих мы им отказываем. Надлежит принудить их к изгнанию за пределы империи».

Марк Аврелий умирает, Авидий Кассий убит. На трон восходит Коммод. В этом ухрония не разнится с историей. Но у Гиббона мы читаем («Закат и падение Римской империи»), что «гонения, которым христиане подвергались при добродетельных правителях, немедленно закончились, как только к власти пришел тиран». А у Ренувье – обратное: «прерванные, или умеряемые добротой Антонинов, гонения возобновились с новой силой», и «Коммод с жестокостью осуществил то, чего его отец надеялся достичь милосердием».

С этого момента христианство, изгнанное с Запада, развивается в своей истинной колыбели – на Востоке. Ренувье описывает это развитие, анализирует различные ереси, не давая предпочтения ни одному из христианских учений первых трех столетий, включая то, которое возобладало в реальности. Весь этот пассаж, подсказывающий читателю, что, не вмешайся случай, мы, в общем, легко могли бы быть теперь арианцами или гностиками, напоминает короткий этюд Хорхе Луиса Борхеса о лже-Василиде: «В первые века нашей эры гностики полемизировали с христианами. Они повергнуты, однако мы вполне можем вообразить себе их победу. Если бы верх одержала Александрия, а не Рим <…>, афоризмы вроде „Жизнь есть болезнь духа“ Новалиса или отчаянной фразы Рембо „Настоящей жизни нет, мы живем вне мира“ полыхали бы в канонических книгах».

Тем временем Рим, избавленный от этого пагубного влияния, вновь обретает былую славу. В Х веке по Олимпиадам (то есть во II от Рождества Христова) восстанавливается республика. Кроме того, «сенаторы взялись заполнить пробел, оставленный в сознании Запада изгнанием восточных сект, или, вернее, показать, сколько благородных, возвышенных начал заключало в себе язычество, столь поносимое сектантами». В моду возвращаются Элевсинские мистерии, все учения пребывают в согласии: неоплатонизм, синкретизм и т. д.

Ухрония продолжает следовать своей траектории, размеченной вехами событий, многие из которых отклоняются от реальной истории. Ренувье не рисует идиллической картины, не выписывает, подобно Жоффруа, неуклонно восходящую триумфальную кривую: в его мире случаются войны, набеги, кризисы – всё как в настоящей жизни. В 1150 году (в 374 году нашей эры, то есть спустя несколько лет после реального события) объявлено о политическом разделении Востока и Запада. Константин, вместо того чтобы с триумфом вступить в Рим, разгромлен и убит под Тергестом. В XV (то есть в VIII) веке Восток, охваченный фанатизмом «истинной веры», пытается отбить Рим у неверных, чтобы водворить туда верховного понтифика вселенской Церкви, но безуспешно. Однако – побочный эффект этого крестового похода наоборот – реформа в Германии сближает цивилизации настолько, что мало-помалу «Церковь Христа, прежде запрещенная гражданским правом из-за своих противозаконных притязаний на светскую власть и отброшенная на Восток, беспрепятственно возвращается в европейский мир после того, как время и прогресс человеческой мысли наконец очистили ее от закваски нетерпимости, лишили суеверной и одиозной части ее таинства. Она свободно распространяется в западных республиках, принимая все условия учения, которое должно пройти испытание критической мыслью и научным знанием».

Этой гармоничной интеграцией с запозданием в семь столетий, в XVI веке по Олимпиадам и VIII веке нашей эры «Ухрония» и заканчивается. Заканчивается миром, где ее автор не был бы сожжен на костре, и это единственная патетическая нота – разумеется, не получившая развития, – сочинения, которое презирает игру на эмоциях и апеллирует исключительно к разуму. Ну или, по крайней мере, так думает.

Вслед за сочинением отца Антапира идет второе приложение, написанное в 1658 году в Голландии тем же автором, что и первое. Передавая рукопись своим детям подобно тому, как это сделал его отец, он составляет им в назидание «сводный очерк всей этой череды подлинных событий, чтобы вы могли завершить свое образование, сопоставив то, что могло бы произойти, с тем, что произошло на самом деле».

Далее следует новый исторический обзор, рассказ, охватывающий пятнадцать столетий «развития этого омерзительного создания, коим является католическая религия», и в завершение – выводы: «Вот он, жалкий итог, вот осадок того царства,