Ухрония - Эммануэль Каррер

и риска оскандалиться – лелеять в душе тихую веру, которую ничто не может нарушить, да и сама она ничего не нарушает. Тот, кто надевает серый сюртук и сует руку в жилет, называя себя Наполеоном, равно как и тот, кто манипулирует семейными архивами, считая себя потомком Наполеона, – остановились, замерли в нулевом положении, в состоянии покоя, в то время как ухронический маятник раскачивается без остановки, ухронист мечется из стороны в сторону, словно стрелка компаса между двумя полюсами – истиной, которую он признает, и химерой, которую желает и которой только сила его желания способна придать вес, достаточный для поддержания этого неустойчивого равновесия.

Для подобной практики нужна не просто гибкость – нужна особая сила духа: упорствовать в иллюзии, не поддаваясь ей, и браться за перо, всегда зная, что опровержением твоему демаршу служит сама его необходимость. В терминах психоанализа такое поведение, кажется, называется неприятием действительности, а его субъект – первертом и фетишистом. Потому что неприятие действительности сводится если не к безумию, то к выбору фетиша, который призван одновременно воплощать и устранять невыносимое противоречие. В этом смысле любая ухроническая спекуляция – это фетиш. И всякий фетиш работает, поскольку защищает «разум» субъекта. Перверсия – тот защитный механизм, который не дает ухронисту сгинуть в безумии. Вот почему, несмотря на все мои предыдущие рассуждения, я не думаю, что почтенный судья Жоффруа хоть на мгновение поверил в успех своей мистификации. Даже в очень отдаленной перспективе, даже если его посетила мысль о бренности любой цивилизации, видение мирового потопа, в котором уцелеет только его книга – единственный след имперской эпопеи, бутылка в море, более удачливая, чем контейнеры, битком набитые исторической правдой и обреченные пойти ко дну.

Я в это не верю, и главное – не думаю, что ему бы хватило подобной гарантии. Ухронист пренебрегает богатым арсеналом фальсификации, ибо помыслы его бескорыстны, а мечта – не столько в том, чтобы уничтожить или подменить память, сколько в том, чтобы изменить прошлое. Увы, это невозможно. «Что сделано, того не переделать», – говорит леди Макбет[13]. Если бы Жоффруа был единственным, кому известно о разгроме при Березине, его бы это вряд ли утешило, да и хранить свой секрет он бы не смог. Подлинная, непоправимая драма не в том, что о поражении известно, а в том, что оно случилось. И всевозможные обманки, коими богата тайная история, и даже забвение – всего лишь пластырь на протезе. Подобно калеке, Жоффруа мучается фантомными болями в деревянной ноге. Никакой протез, как бы он ни вводил в заблуждение окружающих, не способен унять эту боль. Надо, чтобы нога была на месте, вот и всё.

Следует вернуться в момент ампутации, послать за лучшим хирургом. Или в момент ранения отклонить пулю или снаряд. Или устроить так, чтобы оружие не было заряжено, чтобы другая пуля настигла стрелка, чтобы он просто не родился. Может быть, убить его отца до встречи с матерью, отправить мать на аборт – возможностей не перебрать, однако, перебирая их, калека тешит свою тоску. Тоску угрюмую, монотонную, пережевывающую одну бесплодную мысль. «Не существует никакого чувственного или патического[14] опыта, – говорит Владимир Янкелевич, – чтобы пережить непоправимое, о нем невозможно рассуждать» («Необратимое и ностальгия»). Любой дискурс о непоправимом сведется к тавтологии: что сделано, то сделано; тогда этого можно было и не делать, но теперь что было – то было; нельзя одновременно сделать что-то и не сделать. И так до бесконечности, без просвета и малейшей надежды хотя бы на красивые стихи. Потому что (тот же Янкелевич) «если чувство необратимого, по существу, непередаваемо, то чувство непоправимого безнадежно невыразимо».

Вот так; и всё, о чем тут можно говорить, – это мечта об избавлении, безнадежное допущение невозможного. Мой дальнейший рассказ – как раз об этом; Жоффруа не был знаком с сюжетом, задуманным в 1938 году бельгийским писателем Марселем Тири, да и представить себе ничего подобного не мог, потому что сама идея путешествия во времени находилась за гранью понимания его современников. Наконец, сюжет бы не пришелся Жоффруа по вкусу, потому что воплощает желания, противоположные его собственным, напоминая зеркальное отображение его меланхолии.

Рассказчик в «Провале времени» (так называется роман Тири), коммивояжер, направляясь в Остенде, едет через долину Ватерлоо: проезжает памятник, увенчанный имперским орлом, ипподром Нея – знаки, подсказывающие читателю, что в пространстве книги сражение выиграли французы. В Остенде он вступает в разговор с двумя приятелями, один из которых – его бывший одноклассник, а другой – незнакомый молодой англичанин. Эти двое, как они говорят, «объявили войну Причинности». Они собираются избавить мир от этого ненавистного рабства, «чтобы за пятым числом не обязательно следовало шестое, чтобы каждый день не становиться непременно на день старше», взяв за девиз строку из Овидия о цветах, рожденных без семени, – «natos sine semine flores» – восхитительный образ непорочного зачатия, весьма напоминающий аргумент Госсе.

Эта программа вовсе не бескорыстна и не химерична. Молодого англичанина зовут Дуглас Хёрви, он, как выясняется, потомок офицера (английского), якобы виновного в поражении (англичан) при Ватерлоо, и жаждет реабилитировать память своего предка. Стремясь прежде всего проверить, так ли всё было на самом деле, он смастерил машину времени вроде той, что описал Герберт Уэллс, с той разницей, что на ней в прошлое перенестись нельзя, а можно лишь заглянуть. И вот на экране, почти как в кино, Хёрви, рассказчик и его друг наблюдают за ходом сражения при Ватерлоо. Изобретатель, одержимый своей идеей, шаг за шагом прослеживает действия предка и понимает: да, всё зависело от него, от разведывательной миссии, за которую он отвечал, и от донесения, которое должен был передать Веллингтону. «Судьба Европы решалась при Ватерлоо; но там, при Ватерлоо, в шесть сорок пять утра, исход битвы зависел от сообразительности, зоркости, от удачи, в конце концов, 24‐летнего кавалериста, застывшего на пригорке севернее Папелотта».

Герои снова и снова прокручивают хронику битвы. Раз за разом неверное суждение, оплошность кавалериста Хёрви приводят Веллингтона к ошибке: он дает команду к отступлению, и императорская армия берет верх. Изобретатель приходит в отчаяние. Он мечтает не просто увидеть, но изменить прошлое; для этого нужно подарить пращуру несколько лишних минут, чтобы тот мог вернее оценить обстановку, передать более точные сведения в английский штаб и тем самым обратить вспять исход сражения. И хотя его машина не допускает прямого вмешательства, он убеждает себя, что упорное повторение прошлого способно износить его, ослабить основу до той степени, чтобы можно было вырвать роковой клочок.

В этом месте автор вводит в свой рассказ патетическую фигуру – молодую мать, которая за год до этого случайно стала виновницей смерти малютки дочери.