Ухрония - Эммануэль Каррер

где в конце концов одерживает верх то, что может быть обязано своей победой усталости или случаю, а может быть, и темной сумме действий, промахов и уступок одного человека, сумме его отступлений и неосуществленных порывов. Соединяясь, они набирают скрытую силу» («Постскриптум» к «Понтию Пилату»).

Осудить лже-Мессию для Пилата – значит обеспечить себе покой, избежать конфликта с местной религиозной верхушкой и, может быть, порицания со стороны администрации метрополии; такое уже случалось, оставив прокуратору горечь обиды. Но вместе с тем это значит отправить на казнь явно безобидного мечтателя, в очередной раз уступить давлению Синедриона, расписаться в трусости, с которой он знаком слишком близко.

Однако стремление к покою – не единственный аргумент в пользу казни проповедника из Галилеи. К ней склоняют три группы доводов, обретших форму в трех встречах, причем каждая следующая в глазах интеллектуала-прокуратора весомее предыдущей.

Сперва префект претория ссылается на доводы политического или даже полицейского свойства. Лучше уж несправедливость, говорит он, чем смута, ко всему прочему весьма пагубная для карьеры.

Пилат всегда следовал этому принципу, хоть и без особой для себя выгоды. Но теперь он устал и чувствует к нему лишь глухую неприязнь. Не префект склонит его к решению.

Вторая встреча смущает его куда сильнее. Ученик-предатель Иуда настойчиво просит встречи. Речь, которую он обращает к прокуратору, многим обязана тексту Борхеса (это Кайуа открыл его французской публике) «Три версии Иуды», который, в свою очередь, многим обязан страстным идеям Леона Блуа. Иуда объясняет Пилату, что он обязан осудить Иисуса, что он в любом случае не может этого не сделать. Для спасения мира необходимо, чтобы Сын Божий воплотился в человека и принял смерть на кресте. А для этого должны найтись люди, которые сдадут и приговорят его, исполнив таким образом Божий замысел. «Спасение мира, – говорит Иуда, – невозможно без распятия Христа. Допустим, он проживет и умрет своей смертью – от укуса рогатой гадюки, или от чумы, или от гангрены – да неважно от чего, – умрет, как остальные, – и всё, искуплению не бывать. Но благодаря Иуде Искариоту, благодаря тебе, прокуратор, ничего такого не случится».

Принимая на себя, ради содействия Божьему замыслу, самое подлое бесчестье, Иуда демонстрирует самоотречение, которое возносит его выше всех святых. К вящей славе Божией этот аскет, превзойдя всякую меру, отрекается от чести, добра, Царствия Небесного, подобно тому как другие куда менее героически отрекаются от чувственных наслаждений. («Почему, – замечает Борхес, – не отречься от самого отречения? Почему не отречься от отречения от отречения и т. д.?) Иуда – орудие божественной жертвы, и Пилат с ним заодно. «Отныне, – говорит ученик римлянину, – наши имена связаны навеки: Трус и Предатель. На самом же деле – в высшем смысле Мужественный и Верный, тот, чья слабость была необходима, и тот, кто из великой преданности и любви согласился вечно носить клеймо Иуды. Тебя возненавидят, но утешься. Он знает, что не смог бы искупить род человеческий без моего мнимого предательства и твоей ложной трусости». (Эфиопская церковь это поняла, причислив Пилата и его жену Прокулу к святым своего календаря.)

Однако речь Иуды вызывает у Пилата недоумение. Да и как ему понять это теологическое рассуждение, если оно касается незнакомой ему религии, пусть даже она о нем знает и учитывает в своих планах, пусть от него зависит само ее торжество.

Последняя встреча. Пилат обращается за советом к своему другу Мардуку, халдейскому мудрецу, сведущему во всех людских верованиях. Тот несколько проясняет туман, окутывающий слова Иуды. Он принимает их всерьез и живописует прокуратору картину вселенной, где воцарилась новая вера, – вселенной, рожденной из распятия Иисуса. «Он прорицал зыбкую, призрачную историю мира, или, вернее, одну из бесконечных вероятных линий этой истории». Мардук вперемешку упоминает королей Франции, открытие Нового Света, триумф Кортеса, расколы Церкви, которая станет поклоняться Галилеянину; захват Константинополя турками и картину художника Делакруа, изображающую вступление крестоносцев в Константинополь, и страницы поэта Бодлера, воспевающие эту картину, и статьи критиков, воспевающие страницы Бодлера; самоубийство отчаявшегося Пилата несколько лет спустя после смерти Христа и трактаты богословов о роли Иуды и Пилата в божественном чуде. Желая довести свой рассказ в рассказе до совершенства, Кайуа венчает это хаотичное нагромождение так: «Мардук даже нашел подходящее имя для французского писателя, который без малого две тысячи лет спустя восстановит и опубликует эту беседу в издательстве La Nouvelle Revue française, вероятно весьма довольный собственной выдумкой».

И как до этого префект претория, но из других соображений, и как Иуда, чьи доводы ему хорошо понятны, Мардук советует Пилату осудить Иисуса. Кажется, всё склоняет прокуратора к тому, чтобы вынести смертный приговор или отдать дело на суд кровожадной толпы. Его личный интерес – безопасность в Иудее, но кроме того и в первую очередь, – воля самой жертвы и Бога, чьим сыном она себя называет. Тем не менее приступ независимости толкает его к противоположному решению. После бессонной ночи Пилат приказывает отпустить мнимого Мессию. Христианства не существует.

Хорошо видно, насколько схематична такая конструкция. Что же она доказывает? Что судьба христианства висела на волоске? Несомненно. Не более того. Однако «Понтий Пилат» не просто попытка что-то доказать; здесь другое – обращенное в прошлое самозабвенное желание, чтобы этот волосок мог оборваться.

Вся загвоздка в том, что события не могли принять такой оборот. Прежде всего потому, что, как нам хорошо известно, мы живем в мире, где Иисус был распят; однако этот аргумент здесь неуместен, ведь мы отринули его с первой страницы этой книги. Причина – если принять правила игры – в историческом детерминизме, который в данном случае совпадает с исполнением божественного замысла. Что весьма кстати для точности терминологии. Потому что понятие детерминизма, наделенное смыслом в теории познания, едва ли что значит в истории либо сводится к банальности, поскольку начинает работать лишь постфактум и отождествляется просто с генезисом событий (рассказ об этом генезисе и зовется историей). Зато можно назвать детерминизмом, а точнее предопределением, теологическую убежденность не только в том, что всякая причина имеет следствие (какое – никому не известно, и непонятно, какой «исторический детерминизм» ответит на этот вопрос), но главным образом в том, что эта цепь причин и следствий выкована Богом и разворачивается согласно Его замыслу. И тогда детерминизм обозначает предварительное намерение и неизбежное осуществление, а значит – возможность предвидения для высшего разума, с которым со времен Лапласа мечтают сравняться ученые.

В этой парадигме ответ «да» на вопрос «могло ли быть по-другому?» – кощунство и глупость. Иисус не мог не быть распят, потому что так было угодно Богу и истории, которой Он управляет. С такими силами не спорят. Настоятельная необходимость, управляющая случаем и