Ухрония - Эммануэль Каррер

лишь добавляет блеска, тем более что наш педагог, неисправимый поклонник Дюма, предусмотрительно «заменяет опалу Фуке – красавца-обольстителя и мота – опалой Кольбера, сварливого честолюбца и скряги», чей шестнадцатичасовой рабочий день вызывает тошноту у всего класса.

«Королевство простиралось от Гибралтара до Карпат, король раздавал курфюршества и герцогства, словно ордена Почетного легиона, киргизы, рыдая, читали Фенелона». Затем приходит Людовик XV, «державший, в отличие от деда, девяностолетних министров и восемнадцатилетних любовниц», а за ним Людовик XVI. Поскольку революция всё-таки вспыхивает – в форме народного гуляния, – последний совершает побег из Тампля и оказывается в Лондоне, «чтобы вернуться оттуда несколько лет спустя изрядно раздобревшим, под именем Людовика XVIII, которое он взял себе в годы Сопротивления». Между тем наш ухронист забывает аннексировать Корсику в 1768‐м, а потому никто не пробивает себе дорогу под именем Бонапарта – с итальянским генералом это было бы слишком уж мудрено.

Эта выходка в романе рифмуется с любовными метаниями героя: разрываясь между женой, которую боготворит, и любовницей, которую обожает, он всё же склоняется в пользу второй, иностранки, столь же загадочной и уклончивой, как и вымышленная история. Семья объединяет силы, чтобы воспрепятствовать его побегу из супружеского гнезда, а заодно и со страниц учебника. «Если Мец, Туль и Верден, – возмущается тесть, – не наши, то в какой, по-вашему, армии я служил? Уж поверьте, иностранную форму я не надевал, этого вы от меня не дождетесь. Так что как хотите, но уж Туль-то наш!»

Порядок восстанавливается с визитом школьного инспектора; кроме того, на выручку потерявшему голову учителю приходит deus ex machina в лице лентяя-второгодника, кое-что смыслящего в официальной истории. Германская принцесса, разрушительница семейного очага, и Франция, одарившая впечатлительных киргизов Фенелоном, дружно возвращаются в дивный призрачный мир тающих грез и приключений без продолжения. Инспектор и история, тесть и супруга тихо радуются победе.

Если сама по себе ухрония дает материал всего лишь для нескольких остроумных параграфов, то, полагаю, излишне настаивать на том, что столь изящная выдумка озаряет предмет столь суровый, как наш. Ухроническому искушению поддаются не только те, у кого есть претензии к истории, или те, кто хочет изучить ее механизмы. Истоки этого соблазна – в скуке за школьной партой, в первых жизненных разочарованиях, в сокровенной тоске. Мечта заменить мрачного Кольбера красавчиком Фуке, подмахнуть учебники ради удовольствия показать язык скрывает мечту сжимать в объятиях загадочную германскую принцессу, а не законную супругу, будь та хоть трижды очаровательна. Грезы эти одной природы, они принимают разные формы в зависимости от вкусов, пристрастий и воспоминаний каждого, но нет таких, кого бы они так или иначе не коснулись своим крылом.

Нужно обладать особенным складом ума, чтобы всерьез сокрушаться о поражениях Наполеона или о победе христианства. Наши личные поражения, торжество рутины, тоска по иллюзиям, по нашей любви или по тем, кого мы любили, – всё это способно пробудить куда больший интерес к действию. Мы не действуем, как не действовали и прежде, но интерес сохраняется. Интерес, обращенный в прошлое, превращается в раскаяние – в лучшем случае в сожаления. Что сделано – то сделано. Всё, что остается – это переделать, тайком, без всякой надежды.

Героическая аскеза, а затем и чудо, ниспосланные Педро Дамиану, никогда не будут нам доступны, мы даже не позволяем себе об этом мечтать (говорю за себя). Но нам остается «лестничный ум», иными словами, литература.

Нам остается возможность писать мемуары – выхолощенные и приукрашенные версии нашей жизни, где мы являем миру лучшего себя, каким мы не были, с помощью безобидной магии внутренней кухоньки из уловок, оправданий, мало-помалу крепнущего самовнушения. А еще – романы, проживая в них судьбы более счастливые или трагические, всё равно, главное – свободные от неуловимой тяжести реального. Я возвращаюсь к правилам, которые установил вначале, чтобы их отменить и вновь распространить господство ухронии на все, ну или почти все территории вымысла. Если статный Фабрицио дель Донго, потерявшись в хаосе Ватерлоо, ничего не предпринимает ради того, чтобы привести Великую армию к победе силой некоего решающего обстоятельства, так это потому, что его ухроническая миссия – угодить толстому коротышке Стендалю, скучавшему в своем консульстве, а вовсе не спасти лицо императору.

Наверное, по той же причине ухрония в самом строгом смысле, который я ей определил полсотни страниц назад, никогда по-настоящему не возбуждала страсти толпы. Потому что она без устали плетет узор наших грез, потому что в схватке с историей она рискует всем своим сокровенным, бесполезным и неповторимым обаянием и почти ничего при этом не выигрывает. Потому что история, вообще-то, не имеет никакого значения.

Завершая свой небольшой очерк, я искал способ разом объяснить и то, что побудило меня выбрать тему для него, и мои нынешние причины отвернуться от преимущественно печального образа литературы, имеющей к ней отношение. Тогда-то по совету приятеля я и открыл для себя роман бельгийского поэта Марселя Нюмерера «Берингов пролив», вышедший в 1978 году.

Этот роман – не ухрония, и даже не история о параллельных мирах; как мне показалось, это скорее неявный парафраз романа Роберта Льюиса Стивенсона «Владетель Баллантрэ», где два непохожих и враждующих между собой брата, разлученные трагическим провидением, носятся друг за другом по всему миру расходящимися траекториями и кончают тем, что губят друг друга. Об их тождестве ничего не говорится, однако, помня «Доктора Джекила и мистера Хайда», мы склонны видеть в них воплощения-антиподы одного человека.

Роман Нюмерера также полон приключений, но лишен морализаторской аллегоричности; его герой, путешествующий по делам компании в Юго-Восточной Азии, ограничивается тем, что под властью сиюминутной прихоти меняет маршрут, пускается в причудливый затяжной дрейф и, подхваченный шпионской интригой, в конце концов оказывается во льдах Берингова пролива.

Однако по мере отклонения от маршрута, намеченного для него руководством фирмы, а значит, семьей, положением, всей предыдущей жизнью, тоннель которой лишь продолжает пошагово распланированная поездка, герой, упиваясь своим заносом, не забывает отмечать пункты заранее проложенного пути: следит за тем, чтобы из каждого отеля в каждом городе, где он должен был остановиться, отправили открытку и телекс. Таким образом, он сохраняет контроль над обеими поездками – той, которую проживает на самом деле, и той, следы которой подделывает, притворяясь, что проживает ее. В то время как их линии расходятся, как события наступают ему на пятки, удерживать контроль всё труднее; но вместо того чтобы перейти к катастрофической развязке, я бы предпочел процитировать один фрагмент примерно из первой трети книги, с начала его бегства, ибо он проясняет мотивы, побудившие меня оставить подростковые фантазии, которые призвана воплощать ухрония.

Пропуская важную встречу в Гонконге, герой отплывает в Макао и проводит остаток дня на ближайшем пляже Колоана.

«Я весь день пролежал на подвижной