Золотистая пыль - Татьяна де Ронэ

Полин видела, как та запила шампанским еще одну таблетку. Казалось, она была на пределе, и Полин чуть не прервала актрису, чтобы предложить ей сесть, дать воды, принести чего-нибудь перекусить. Но миссис Миллер не могла остановиться, ей нужно было выговориться.

Да, ей следовало быть осторожнее, повторила она таким приглушенным голосом, что Полин пришлось напрячь слух. Это случилось в 1956 году, утром в день их свадьбы, 29 июня: она не могла забыть эту дату после того, что произошло. Тогда она поняла, что их союз обречен. И он тоже это понял. Но они не стали говорить об этом, они сделали все, чтобы забыть, стереть из памяти жуткое событие, которое навсегда омрачило этот день.

Миссис Миллер вытерла покрасневшие глаза. Полин, судорожно сжимая в руке губку, вся обратилась в слух.

— Зачем я вам это рассказываю?..

Острая жалость пронзила сердце Полин. Осмелится ли она утешить миссис Миллер, как утешала свою Лили, когда той было страшно или больно? Полин решила рискнуть:

— Иногда проще довериться человеку, которого не знаешь.

Последовало молчание. Полин ждала, затаив дыхание.

— Да, согласна, это проще, — произнесла наконец миссис Миллер. — Спасибо, вы очень добрая.

Снова зазвонил телефон, но она не стала брать трубку. Вместо этого опять заговорила, и казалось, что от ее рассказа зависела жизнь. Это произошло незадолго до пресс-конференции, на которой они с Артуром должны были объявить о своей свадьбе — в Роксбери, в пригороде, где у Миллера был дом. Они ехали по направлению к Олд-Тофет-роуд, за ними увязались журналисты. Крутые виражи узких дорог Коннектикута не были для них неожиданностью, но их преследователи к такому оказались не готовы.

Конечно, все мчались на большой скорости, и автомобиль репортеров занесло на опасном повороте. Он врезался в дерево; она до сих пор слышала жуткий скрежет металла и звон стекла. Артур развернулся, и они поехали обратно. Она никогда не сможет забыть жуткое зрелище, которое увидела в тот день: зеленый олдсмобиль, врезавшийся в ствол, и женщина, распростертая на земле, — ее выкинуло через лобовое стекло. Молодой водитель, который сопровождал журналистку, был цел и невредим; он рыдал в голос.

Миссис Миллер всматривалась в Полин, словно прося о помощи, об утешении. Полин с трудом выговорила, что ей очень жаль, что история ужасная и для миссис Миллер это наверняка стало страшным испытанием. Миссис Миллер собирала последние силы, чтобы закончить рассказ. Она подошла к лежащей женщине, несмотря на возражения будущего мужа, который хотел уберечь ее от тяжелого зрелища; она хотела видеть это, должна была увидеть…

Голос миссис Миллер стал совершенно бесцветным: у женщины была разбита голова, на лице кровь, и она смотрела на нее большими карими глазами. Все это было так страшно, так несправедливо, что ей хотелось разрыдаться. Артуро пытался ее удержать, отвести в сторону, он даже кричал на нее, но она все равно опустилась на колени рядом с журналисткой, и кровь попала на ее белую блузку. Потом ей помогли подняться, провели через толпу зевак и репортеров, и они снова поехали в сторону Олд-Тофет-роуд. Оба были потрясены и молчали; она плакала, вспоминая большие карие глаза и видя кровавое пятно на блузке. Она едва успела переодеться перед пресс-конференцией; она знала, что их брак обречен. Еще до того, как они поклялись друг другу в верности, она поняла: это мертворожденный союз. Ведь женщина, лежавшая на земле в жемчужных сережках, элегантной прямой юбке и черных туфельках, которые во время аварии не слетели у нее с ног, погибла по их вине.

— Она скончалась в машине скорой помощи. Ее звали Мара Щербатова. Она была корреспондентом нью-йоркского отдела французского журнала «Пари-матч», который так любит ваша мама.

Лицо миссис Миллер выражало такое горе, что у Полин не нашлось слов. От громкого стука в дверь обе вздрогнули.

— Наверное, это Пола, — произнесла миссис Миллер. — Не могли бы вы открыть дверь?

Миссис Страсберг оказалась полной женщиной лет пятидесяти, маленького роста, в черном платье-футляре, которое ей совсем не шло. Лицо скрывали большие очки, на седеющие волосы был накинут черный шарф. Полин обратила внимание, что на руке миссис Страсберг трое часов, и удивилась: зачем? Позже она узнала, что миссис Страсберг нужно знать время в Лондоне, Сиднее и Токио.

Во время обедов в столовой Полин не слышала о Поле ни одного дурного слова, но все отмечали, что она умеет держать людей на расстоянии. При этом к миссис Миллер она относилась очень внимательно, можно сказать, по-матерински; всегда спрашивала, как та спала, позавтракала ли, как себя чувствовала.

— Он снова изменил текст, — со вздохом сказала миссис Миллер. — У меня не получится, я не справляюсь.

Преподавательница ласково похлопала ее по руке.

— Я знаю, тебе тяжело, дорогая, но ты справишься. Сейчас мы вместе пройдемся по тексту. Не забывай, что ты необыкновенная актриса. Ты лучше всех!

— Ты уверена? — спросил детский голос.

— Ты лучше всех, я уверена. Давай все повторим. Страница сто сорок третья. Ты готова?

— Да. Ты будешь читать за Кларка?

— Конечно.

Полин убирала гостиную и как завороженная прислушивалась к диалогу, доносившемуся из спальни. Миссис Страсберг изменила голос, он стал ниже, более мужественным.

— В какую игру ты играешь? Я не понимаю.

— Я не играю, Гай. Я здесь, с тобой… Но что, если однажды твое отношение ко мне изменится? Что, если ты разлюбишь меня, Гай?

Тишина.

— Все хорошо, продолжай.

— Не могу. Пустота.

— Не страшно. Я прочитаю твои реплики с нужной интонацией; не забывай, что Розлин хочет быть искренней и в то же время боится ранить Гая. Хорошо?

— Да, Пола.

— Выпей воды. Подыши. Вот так. Ты принимала утром лекарство? Может быть, нужно еще?

Миссис Страсберг порылась в сумке и протянула миссис Миллер таблетку; та сразу ее проглотила. «Сколько же таблеток она приняла с тех пор, как проснулась?» — подумала Полин.

— Я читаю твой текст. «Я знаю этот взгляд, Гай, и он меня пугает. Вот почему я никогда не смогу остаться с человеком, который стал мне чужим».

Полин пора было уходить, и она жалела об этом. Ей хотелось бы остаться и продолжать слушать диалоги из таинственного фильма, который, к отчаянию миссис Миллер, постоянно менялся.

Осторожно закрывая дверь номера, Полин слышала, как актриса говорит умоляющим и расстроенным голосом:

— О, люби меня, Гай! Люби меня!

Потом миссис Миллер расплакалась.

Сначала Полин ничего не замечала, но теперь ей стало очевидно: коллеги злились на нее и держались подчеркнуто отстраненно. Только Китти по-прежнему проявляла дружелюбие. Во время обеда другие горничные больше не приглашали Полин за свой стол. Для нее не оставляли места, и ей