Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

(тщеславие, ты самый больной цветок!): вставил в реквием по мечте пиар-упоминание о том, что был на развороте в той же газете, где написали о смерти актрисы.

Лицо измято, глаза разорваны

(как страшно вспомнить во «Франс-Обзервере»

свой снимок с мордой самоуверенной

на обороте у мертвой Мэрлин!).

Страшно вспоминать – не вспоминай. Но не может. «Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил». Старуха Мэрилин про Вознесенского не знала, но как бы тоже благословила, сходя по скользким ступеням во тьму, цепляясь за край условной ванны (хотя умерла не там). По крайней мере, теперь читатели стихотворения знают, что портрет Вознесенского был опубликован во «Франс Обзервере». Пока вы тут в очереди за колбасой стояли!

Но вернемся к книгам, которые читала Мэрилин Монро.

Есть такая фотография. Мэрилин Монро сидит на какой-то детской разноцветной спортивной металлической конструкции на пляже, смотрит в книгу. В книге – не фига, а классика модернистской литературы. Если приглядеться, то на обложке написано: Джеймс Джойс. «Улисс». С ума сойти! Даже я не мог эту книгу одолеть. А ведь я совсем не блондинка.

В общем, наша Грушенька умела читать. На книжной полке Мэрилин были в свое время замечены произведения Джона Мильтона, Гюстава Флобера и Халиля Джебрана. Среди современных классиков она особо выделяла Эрнеста Хемингуэя, Сэмюэля Беккета и Джека Керуака.

Одним из наиболее известных снимков Монро с книгой Джойса в руках стала уже упомянутая цветная фотография, сделанная Евой Арнольд. Сама фотограф признавалась впоследствии, что встреча со звездой оказалась не запланированной, а случайной, так что фото отнюдь не постановочное. Верится с трудом, ну да ладно. Типа я вышел с собачкой погулять, а сфотографировал попутно Пугачеву. Но факт остается фактом. Джойса Мэрилин читала. Она даже жаловалась, что воспринимать текст ей было очень сложно, и она долго возила книгу в машине, ибо ей стоило немалых усилий не утонуть в потоке сознания и дочитать «дублинский» роман до конца.

Бедная девочка! Лучше бы тебе повезло в любви.

Продажи. Рожи. Шеф ржет, как мерин.

(Я помню Мэрлин.

Ее глядели автомобили.

На стометровом киноэкране

в библейском небе,

меж звезд обильных

над степью с крохотными рекламами

дышала Мэрлин, ее любили…

Изнемогают, хотят машины.

Невыносимо). Невыносимо

лицом в сиденьях, пропахших псиной!

Невыносимо, когда насильно,

А добровольно – невыносимей!

Невыносимо прожить, не думая,

невыносимее – углубиться.

Где наша вера? Нас будто сдунули.

Существование – самоубийство.

Самоубийство – бороться с дрянью.

Самоубийство – мириться с ними.

Невыносимо, когда бездарен.

Когда талантлив – невыносимей.

Мы убиваем себя карьерой,

Деньгами, девками загорелыми,

ведь нам, актерам, жить не с потомками,

а режиссеры – одни подонки.

…Я люблю две истории, связанные с Монро. Первая – которую знают почти все. Это про вздымающуюся над уличным вентилятором юбку.

Тогда она была замужем за Джо Ди Маджио, знаменитым спортсменом. И вроде все было хорошо. Но вот они отправляются вместе в Японию, и поклонники актрисы не дают им выйти из самолета. «Мэрилин, Мэрилин, мы любим тебя!» – визжат по-японски они. Как их вообще пропустили на взлетную полосу? Але, японцы, вы обалдели? Влюбленной паре приходится выбираться через багажное отделение. Фанаты окружали их тогда повсюду: слава Монро в Японии зашкаливала. А какой мужик это потерпит?

Но Монро как будто искушает судьбу. Выходит выступать перед десятком тысяч солдат в Корее. А-а-а-а, говорит коллективная мужская глотка. «Ты не представляешь, как мне аплодировали, как меня встречали!» – с восторгом рассказывает дурочка Настасья Филипповна своему американскому Рогожину. На что он холодно замечает, позвякивая воображаемыми склянками со ждановской жидкостью: «Почему же, представляю. Я это слышу постоянно».

В общем, он ее тоже «убил». В символическом смысле, разумеется.

Брак распался. Последней каплей стал случай на съемочной площадке фильма «Зуд седьмого года». Джо пришел туда как раз в тот момент, когда снималась знаменитая сцена – Мэрилин с разлетающейся белой юбкой над вентиляционной решеткой. Вокруг мужчины: гримеры, массовка. Он рассвирепел, накинулся на режиссера с требованиями объяснений (запах самцовых разгоряченных подмышек, накачанный живот, набухшие желваки) и в гневе покинул студию. Дома был грандиозный скандал. Грушенька, Грушенька, где твои ручки? Кто их теперь поцелует? Супруги прожили вместе около девяти месяцев и, признав невозможность совместной жизни, подали на развод. Ребенок-брак родился мертвым.

Но знаете, что самое отрадное? Не могу даже скрыть злорадства. Знаменитый спортсмен Джо Ди Маджио пережил Мэрилин на десятилетия, но ни годы, ни другие женщины (а они были, были!) ничего не изменили в его чувстве к нашей девочке – в своем завещании он просил похоронить его рядом с Мэрилин.

Так тебе и надо! Тоскуй и после смерти, предатель.

Мы наших милых в объятиях душим,

но отпечатываются подушки

на юных лицах, как след от шины,

невыносимо!

Ах, мамы, мамы, зачем рождают?

Ведь знала мама – меня раздавят.

О, кинозвездное оледененье,

Нам невозможно уединенье,

в метро,

в троллейбусе,

в магазине,

«Приветик, вот вы!» – глядят разини.

Кстати, о разинях. Вторая моя любимая история с Монро как раз о них.

Она уже, судя по всему, крепко пила. И вот однажды, приняв, как полагается, на грудь (о, эта набоковская внутренняя рифма, вы сейчас поймете, о чем я), Мэрилин высунулась из окошка. Где уж это окошко было, мне неведомо. Не помню. Старческий маразм. Но за реальность факта – отвечаю: окошко было. И зеваки за ним. Они толпились под окнами гостиницы, где она проживала (снималась, что ли? или просто блуждала по городу непонятно с кем?), толпились вперемешку с фотографами и журналистами. Мэрилин была в одном халатике, с бутылкой в руке.

– Вам же только одно от меня нужно? Одно? – закричала по-английски Грушенька и Настасья Филипповна в одном лице. Не было рядом ни князя Мышкина, чтоб удержать, ни Рогожина, чтоб силой оттащить от окна. Даже завалященького истерика Ипполита рядом не было.

И, распахнув халатик, под которым ничего не было, кроме легендарной капли «Шанели номер пять», американская Настя предстала перед всей толпой в чем мать родила.

А мать ее родила в муках и тоске. Так ее и засняли. Полуголую, пьяную, уходящую в расфокус.

Невыносимо, когда раздеты