Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

Она бежит по мокрой земле (идет дождь, гремит гром, сверкают молнии). Она бежит, как тогда, каким-то чудом освободившаяся от предательских мужских пут, которыми ничтожный муж Атос прикрепил ее, голую, к дереву, – бежит, зная, что у смертельно раненного животного есть только один путь к спасению: бежать.

Она бежит, и она прекрасна.

И вдруг она поскальзывается и падает.

И – о чудо!

Суеверная мысль вдруг поражает ее: она решает, что далекое небо отказывает ей в помощи, и миледи застывает в том самом положении, в каком упала: склонив голову и сложив руки.

То есть она еще и верит в Бога!

Она религиозна.

Тогда – с другого берега – мужчины в рейтузах и красивых ботфортах смогли, наконец, увидеть, как палач подошел к склонившейся молодой женщине, уже не ждущей пощады ни от кого – ни от людей, ни от неба, потому что кругом были одни враги («Я должна умереть», – прошептала она, но никто ее не услышал). Как медленно поднял обе руки. Увидели, как в лунном свете блеснуло лезвие его широкого меча. Как его руки резко опустились. Они услышали свист меча и последний крик жертвы.

Затем обезглавленное тело, когда-то бывшее чудесной, смелой, отчаянной женщиной, повалилось под ударом.

Был цветок, и нет его. Пела дикая хищная птица, белокурая сирена, – и кончилась. Отлетела.

Палач отстегнул свой красный плащ, разостлал его на земле, положил на него труп, бросил туда же голову, связал плащ концами, взвалил его на плечо и опять вошел в лодку.

Выехав на середину реки, он остановил лодку и, подняв над водой свою ношу, крикнул громким голосом:

– Да свершится правосудие Божие!

С этими словами он опустил труп в глубину вод, которые тотчас сомкнулись над ним…

…О дивная, нежная, самая лучшая, девочка моя.

Леди Кларик, Шарлотта Баксон, баронесса Шеффилд, леди Винтер, графиня де Ла Фер.

Прости нас.

Прости меня, моя любовь

Мэрилин Монро очень хотела сыграть Грушеньку из «Братьев Карамазовых». Наверное, ее привлекала сцена, когда Грушенька сидит с чистой барышней, та смотрит на нее влюбленными восторженными глазами, щебечет: «Ах, как же я вас люблю, Аграфена Александровна! Каждый бы пальчик вам на ручках перецеловала!» И целует, целует, не может остановиться.

И тут Грушенька (дрянь такая!), не отнимая целуемых рук, говорит после паузы:

– Я ведь, наверное, тоже вам, барышня, ручку в ответ поцеловать должна?

Чистая барышня уже чувствует, что сейчас что-то грянет. И полетят к черту все ее сентиментальные бумажные розочки. Как ребенок чувствует, что сейчас милая до этого ситуация превратится в моментальный кошмар. И пытается барышня пошутить. Но уже поздно. Грушеньку не остановить.

Она смотрит долго-долго на чистую барышню темным, как ноябрьское окошко, взглядом и вдруг добавляет:

– Наверное, и я должна поцеловать. В ответ. А я не буду.

И это все при свидетеле. При Алеше Карамазове. Стыд тем стыднее, тьма за окном тем гуще.

– Наглая! – проговорила вдруг Катерина Ивановна, как бы вдруг что-то поняв, вся вспыхнула и вскочила с места. Не спеша поднялась и Грушенька.

– Так я и Мите сейчас перескажу, как вы мне целовали ручку, а я-то у вас совсем нет. А уж как он будет смеяться!

– Мерзавка, вон!

– Ах как стыдно, барышня, ах как стыдно, это вам даже и непристойно совсем, такие слова, милая барышня.

– Вон, продажная тварь! – завопила Катерина Ивановна. Всякая черточка дрожала в ее совсем исказившемся лице.

Черточка, может быть, и дрожит. Да только Катерина Ивановна проиграла. Дружбе конец. Грушенька встает, легкая, как пухлая кошка, и уходит.

Обожаю.

Обожаю женщин из книг Достоевского. Они всегда переходят дозволенную им грань. Что в них бунтует? Еще не рожденные в недрах российской действительности будущие суфражистки (феминистки по-нашему)? Комическая Кукшина Авдотья Никитишна – эмансипированная помещица и псевдонигилистка из «Отцов и детей» Тургенева? Будущая комиссарша из «Оптимистической трагедии», с ее выстрелом в глумящегося матроса и коронным – над оседающим от выстрела мужским телом – вопросом: «Кто еще хочет попробовать комиссарского тела?»

Не знаю. Но Мэрилин Монро очень хотела сыграть Грушеньку из «Братьев Карамазовых». Дурочка! Ей надо было бы сыграть Настасью Филипповну из «Идиота». Довести Рогожина до безумия, сбежать от князя Мышкина из-под венца. Найти свой конец под простыней с торчащим из-под нее мраморным пальцем, и чтоб вокруг склянки со ждановской жидкостью («Дух уж больно тяжел!» – скажет убийца Рогожин Мышкину). Но, собственно, такой конец Мэрилин Монро и нашла.

Мэрилин Монро была найдена мертвой, с телефонной трубкой в руке, в ночь с 4 на 5 августа 1962 года, в собственном доме в лос-анджелесском районе Брентвуд, по адресу 12305 Fifth Helena Drive, Брентвуд, Калифорния. Так сухо нам сообщает Википедия. Около кровати была пустая упаковка от снотворных пилюль. Четырнадцать других пузырьков от лекарств и таблеток были на ночном столике. Монро не оставила никаких предсмертных записок. Тело было принято в морге для вскрытия, которое было выполнено патологоанатомом доктором Цунэтоми Ногути, после чего было объявлено, что Мэрилин Монро умерла от передозировки снотворного. Сразу после смерти актрисы версия о передозировке широко обсуждалась в американской печати, вызвав так называемый «эффект Вертера», в результате чего сотни американцев последовали ее примеру.

«Уже написан Вертер. <…> Открыть окно – что жилы отворить», – написал задолго до рождения самой Мэрилин наш Борис Пастернак. За восемь лет до ее рождения, чтоб быть уж совсем точным. Про эффект Вертера Пастернак знал из истории вокруг гётевского романа в письмах. После выхода романа прокатилась по Германии (да и по всей Европе в конце XVIII века) массовая волна подражающих самоубийств. Пылкие юноши тоже второпях ускользали из жизни. Думали, что они Вертер. Надеялись на славу. Рассчитывали, что смерти нет.

Но Мэрилин Монро никому не подражала. Ничего не думала. Просто ей было тошно. И не было сил.

Я Мэрлин, Мэрлин.

Я героиня

самоубийства и героина.

Кому горят мои георгины?

С кем телефоны заговорили?

Кто в костюмерной скрипит лосиной?

Невыносимо.

Невыносимо, что не влюбиться,

Невыносимо без рощ осиновых.

Невыносимо самоубийство,

Но жить гораздо невыносимей!

Так написал в своем стихотворении Андрей Вознесенский. Стихотворение называется «Монолог Мэрилин Монро». У него несколько таких «монологов». Монолог битника, монолог актера, еще кого-то. И вот монолог Мэрилин. Там даже не Мэрилин, а сам Вознесенский как на ладони. Не удержался