Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

Так сказала моя женщина. И рассмеялась.

…Я, вообще-то, женщинам не сильно доверяю (они дуры), но потом и сам это заметил.

Есть такое стихотворение у Елены Шварц, так там тоже об этом.

Влюбленным на похоронах

Быть некрасиво и постыдно,

Но это – смертный гонит страх,

А скорбь живит (да и не видно).

То есть они еще и на похоронах смеются! Совсем обнаглели.

Но, честно говоря, смех вообще странная реакция. Я помню, как однажды у крематория, когда мы уже все вышли из автобуса и ждали сигнала служительницы, чтобы войти, моя заплаканная сестра что-то сказала мне, тоже заплаканному, – что-то вполне обычное, только с некоторой иронией (ирония – вообще помогает, когда заплакан, пусть и на мгновение), и моя реакция была совсем неадекватной. Я стал смеяться.

Шутка была на грош. Смех – на миллион.

Нас уже позвали, мы все двинулись скорбным гуськом по снегу, по весенней грязи, по плиточным дорожкам, а я все смеялся и смеялся. Просто ослабел от смеха. Такой вот цирк смерти. Истерическое шапито.

Певец Боб Марли однажды сказал (правда, не про смерть, это мы опять возвращаемся к влюбленным): «Ты можешь быть у нее не первым, не последним и не единственным. Она любила перед тем, как полюбила снова. <…> Но если она заставляет тебя смеяться, тем более подумай дважды, если она дает тебе возможность быть человеком, делать ошибки, держаться за нее и давать ей все, что ты можешь».

…Я это вспомнил, потому что стал очень много смеяться с тобой. Любая твоя глупость вызывает у меня приступ нездорового смеха. «Я же ничего смешного не говорю?» – удивляешься ты. И то правда. Но мне все равно смешно. Я как тот мужик из примера. Складываюсь пополам и закидываюсь назад. «Гы-гы-гы». Прям как среднестатистический гусь. Которому уже давно пора улетать в теплые края. А он все медлит.

И правильно делает.

Теплые края – это же смерть, старость, скорая старуха с косой, безлюбье. Отсутствие ха-ха-ха. Если только злой смех найдется – над ненавистной соседкой. Или что-нибудь особо мерзкое напишешь в интернет-сетях, им, молодым, прибежав туда с клюкой (коса – клюка, вот они, гендерные рифмы), но – раз – тебя забанили – и опять несмешно.

Но пока мы туда еще не прилетели, пока нас не забанили, смейтесь, господа. И не потому, что серьезные лица – еще не признак ума (бедный советский Мюнхгаузен, – сколько эту фразу уже поминали всуе, которую, к слову сказать, уже не знают нынешние двадцатилетние, а ведь казалось – навеки, навеки!). Нет, не поэтому.

А потому что смех – это признак того, что вы влюблены.

Например, в меня.

Ну, или в какого-нибудь другого старика. С косой.

Влюбленные в ящике

Влюбленным стыдно смотреть телевизор. Любовникам – позорно.

И не потому стыдно, что приличным людям этого делать нельзя (где я тебе, интересно, обещал, что буду приличным?). И не потому позорно, что телевизор – это гниль. А потому, что так начинается конец любви. Твое первое поражение. Когда ты отвел глаза. Вместо того, чтобы остаться бессмертным.

А ведь именно это – единственное, что я обещал тебе.

Как говорится, извини. Не получилось.

…В общем, Димочка, так…

В тяжелую летнюю пору, когда грозы часты, занавеска как умерла и дышать почти нечем, влюбленные, недавно ставшие любовниками, смотрят друг на друга и не могут никак наглядеться.

Пульс стучит и на локте, и под коленкой, и на шее, и само тело так громко тикает (ты что, метроном или кузнечик? я никогда не видел человека, у которого пульс – везде), в животе, и даже в паху – так, что спать рядом почти невозможно. (Тут-тук, тук-тук, шварх-шварх, шнырк-шнырк, идет моя жизнь, считает, сколько тебе осталось моей любви. Пульс стучит даже на пятке. – Ты что, заминирован? – Нет, я просто очень сильно люблю тебя.)

И тогда влюбленные начинают смотреть телевизор.

Это некий логический сбив.

Любовный проигрыш.

Небесное противоречие.

Почему, если «нельзя наглядеться», нужно смотреть мимо меня?

– Да все очень просто, Дима.

Прекрасное настоящее непереносимо (оно как банка с водой: все делает выпуклым – и золотую рыбку в банке, и головку лука за банкой, и провод микроволновки, и шнур). Какой идиот придумал, что в начале любви ты не видишь чужих недостатков? Только тогда и видишь. Они ж очевидны. Выпуклы. Более того – они совершенны. И они так пугают тебя. Из каждого – смотрит на тебя по мертвой белке: глазки у мертвой белки черны и внимательны – здравствуй, будущий конец нашей нежности, а ты думал, тебя будут любить вечно? – Да. – Ну видишь, ты снова ошибся.

Иными словами, любить – это слишком тревожно.

И больно.

И влюбленные – отводят глаза.

…Первое время они сидят перед мелькающим экраном, как будто перед бабушкой, которая обещала им отписать квартиру, но обманула и пляшет теперь гопака. Им не жалко бабушкиного наследства, им не нужна была эта квартира, им даже вроде нравится гопак, – но просто им стыдно друг перед другом.

За бабушку. И за себя.

Мышцы шеи и плеч напряжены. Они ничего не говорят. Просто – глядят вперед. Сидят как чужие.

Через пять минут они займутся сексом. Неожиданным, как будто что-то догоняющим.

«В тот вечер книгу мы не дочитали».

Ничего. Дочитаете после.

Потому что всего увиденного уже не остановить…

Стыд пройдет, мышцы расслабятся, бабушка станет родной придурковатой теткой, подсунет пирожок, и через месяц кто-то из этих двоих спросит: «Посмотри, пожалуйста, что сегодня по программе. Я хочу устроить телевизионный праздник непослушания. С салатом и твоей прекрасной няней».

Дурачок, ты его уже давно устроил. Всем.

Потому что и бабушка, и телевизор – это для одиночества.

Настоящие чудеса никогда ни с кем не разделишь. Поэтому я люблю смотреть телевизор один. И он мне платит за это нежностью и уваженьем. И балует меня – иногда. Спасибо тебе за это.

…Однажды я, включивший телевизор на какой-то съемной квартире, в такое же густое грозовое лето (жирная зелень лезла в окно), увидел обычный белый рекламный мяч (он летел от одного теннисиста к другому – вероятно, они рекламировали итальянские спортивные тапки). Мяч стукнулся о сетку и полетел в угол экрана. Смотреть на тапки мне было скучно, я щелкнул кнопкой и снова увидел его.

На другом канале он был