Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

уже голубой (шла какая-то детская передача), он выскочил, вертясь, видимо напившись чужим итальянским небом, с этой же стороны и покатился по белому полю вверх по диагонали, совершенный, как маленький незабудковый метеорит… Я щелкнул кнопкой – и здесь он (желтый, как апельсин) уже падал с отвесной скалы в каком-то фильме (может, это была бомба, сделанная под теннисный мяч?). Вниз – влево – вверх. Четвертый канал, пятый… Стоп.

Я остановился с пультом в руках. Выключил телевизор. Подождал 10 секунд. И опять включил.

Зеленый мячик (проскочивший по пяти программам, по разным странам и континентам, пролетевший через головы умерших фильмовых героев и живых рекламных персонажей), перекрасившийся в последний раз, степенно откатился под большие двойные буквы НТВ и затих.

Мальчик мой, я тебя никогда не забуду.

Это было невозможно смешно и понарошку прекрасно. Так не бывает.

Плохое началось значительно позже.

…Не знаю, есть ли сейчас такие программы – но раньше были. Отряжалась съемочная группа, приезжали бравые крепкие мальчики в тугих джинсах и с закатанными рукавами в обезьянник, забитый проститутками, и снимали их, как животных, через клетку. Некоторые нарядные девочки вели себя развязно (а что бы мы делали, если бы нас так снимали), некоторые хихикали, третьи закрывали лица волосами или руками. Журналистов, понятно, особенно интересовали те, которые закрывались. Трюк был прост, как объятье. Девушек выпускали из клетки с условием, что они покажут лицо. Девушки лицо показывали и выходили. Клетка постепенно пустела. В конечном счете в середине загона оставалась только одна. Но она была дикая. Не знаю, тыкали ли ее палками, как загнанную лису, но девушка не сдавалась. Когда уговаривать ее глумливо-дружеским тоном телевизионщикам надоело, двое мужчин вошли в клетку и стали отрывать ее руки от лица. Девушка была сильная, но ребятам очень уж, видимо, хотелось сделать хороший сюжет и картинку… Поэтому, когда проститутка поняла, что все бесполезно, от отчаяния, от унижения, от всего этого «некуда бежать», – она сама отняла руки от глаз, носа и рта и стала бросаться на прутья с искаженным лицом, крича в объектив исправно выполнявшего свою простую работу оператора: «Ну снимай, сука, снимай! На! На!» Оператор внял ее крикам и сработал профессионально: камера наехала, взяла крупный план, установила резкость. Снимали ее так секунд десять (это очень много для экранного времени). Потом отпустили.

В общем, ни одного сутенера не показали. Которые, разумеется, были. И это понятно. Серьезного человека и найти трудно, и последствия могут быть неприятными (могут и припугнуть, да и камеру разобьют, потом – отчитывайся, пиши бумажки)… А девочки в клетке были бесправны, как овцы и обезьянки, с ними можно было делать все что угодно. Особое наслаждение тугим мужикам в плотных джинсах, наверное, доставляла мысль, что теперь ее опознают в родном маленьком городке. Например, мама. Сейчас сидящая у телевизора. Ну а как, собственно, еще можно бороться с таким позорным явлением? Вот и я об этом… Выключит мама ящик, посидит, как во сне, выйдет на кухню, включит чайник, постоит у плиты, возьмет полупустое мусорное ведро, выйдет на лестничную клетку, а ей навстречу соседка. И так радостно: «Тамара Георгиевна, а я сейчас вашу Настеньку видела. А говорила, что секретаршей работает». И у самой глазки блестят. Работает, милая, работает.

Видимо, мало было той девочке в клетке – и ментов, и клиентов, и сутенеров, недоставало только позора на родине, вот теперь и позор на лестничной клетке будет (чтоб уж точно не выползла, чтоб увязла). Все правильно.

В общем, так и насиловали. И хозяева, и журналисты, и клиенты, и зрители (одним из которых был я), и гипотетическая соседка Тамары Георгиевны.

И все это называлось – делать и смотреть телевизор.

Больше я таких программ не смотрел.

Я не хочу быть насильником. Умею, но не хочу.

…И опять приходит гроза с северо-запада, сначала кучерявая, потом синюшная, плоская. Погромыхивает. Скребет лиловым брюхом крышу ближнего дома. Сейчас прольется. И становится мне хорошо. Потому что нет никого рядом со мной, и клетки нет, и банки нет, и рыбки, и мента, и хозяина.

И спать очень хочется.

Очень хочется спать.

…Ибо лучше смотреть телевизор – без тикающего рядом большого влюбленного кузнечика и социального жира. Лежать, обнявшись, с собакой (собака на локте, пульт в этой же руке) и случайно – под набухающие по мере засыпания быстрые телевизионные голоса – по слабоумию – присопеть. Когда я уже начну различать резкие горы и облака, тупая моя собака начнет ворочаться, устраиваясь поудобней, повернется на один бок, нажмет лапой на кнопку – и по экрану побежит – чуть наискосок – белый теннисный мячик. Собака повернется на другой бок – и он, уже поголубевший, выскочит наперерез машине из старого французского фильма, – собака вздохнет и положит на пульт голову – и полетит вниз и вниз по отвесной ослепительно белой стене мой последний – ярко-розовый и золотой.

Только этого я уже не увижу.

Недорисованные

Скоро осень. Дети пойдут в школу. Возьмут разноцветные мелки, разрисуют асфальт. Розовое сердце, желтое, голубое. На одно сердце мелка не хватит (или детей позовут на урок), сердце окажется недорисованным. Будем считать, что разбитым.

Когда я в советское время ходил в школу, мы читали Александра Фадеева. Его «Разгром» и «Молодую гвардию». А вот Марию Петровых не читали. Однако вся страна теперь знает ее строчки, а Александра Фадеева уже не помнит.

Назначь мне свиданье

на этом свете.

Назначь мне свиданье

в двадцатом столетье.

Мне трудно дышать без твоей любви.

Вспомни меня, оглянись, позови!

Есть мнение, что это стихотворение написано именно ему, Фадееву. Говорят, она его любила. Как вспоминает один собеседник Ахматовой, он узнал о самом факте этой любви случайно, по короткому жесту. Дело было так. Этот человек о чем-то разговаривал с Анной Андреевной, по-видимому сплетничал (а Анна Андреевна это дело уважала), и вдруг в разговоре неодобрительно что-то о Фадееве брякнул. Анна Андреевна как-то нервно, почти испуганно оглянулась и приложила палец к губам. Слава богу, что самой Марии Сергеевны в этот момент в комнате не было.

Но так он узнал, что фадеевская тема в доме Марии Петровых – табу и Ахматова на эту запрещенную шахматную клетку никогда своим ферзем не ходит.

Назначь мне свиданье

в том городе южном,

Где ветры гоняли

по взгорьям окружным,

Где море пленяло