Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

Где сердце не знало

любви безответной.

Но, вообще, это удивительно. В Марию Петровых были влюблены Мандельштам (он казался ей стариком, впрочем), Лев Гумилев (кажется, тоже безответно) и много других мужчин. А она любила Фадеева. Вот такая поэтическая петрушка. Очень странная.

Как известно, Фадеев закончил плохо. Самоубийство, как гласила официальная версия. «Под влиянием приступа депрессии, вызванного длительным алкоголизмом».

Но на самом деле это не так.

Убил себя Фадеев не на почве пьянства, как писала «Правда». Да, он сильно пил в последние годы своей жизни, однако, если верить другим свидетельствам, при вскрытии тела эксперты не нашли в его крови следов алкоголя. Писатель вообще последние дни перед смертью был совершенно трезвым, что отмечали все его знакомые и родственники. Можно было подумать, что Фадеев долго и тщательно к этому последнему шагу готовился. Так, например, он ездил по памятным местам, посещал старых друзей. В общем, прощался.

В его предсмертном письме, адресованном ЦК КПСС, говорилось: «Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно – невежественным руководством партии, и теперь уже не может быть поправлено. <…> Самодовольство нуворишей от великого ленинского учения даже тогда, когда они клянутся им, этим учением, привело к полному недоверию к ним с моей стороны, ибо от них можно ждать еще худшего, чем от сатрапа Сталина. Тот был хоть образован, а эти – невежды».

Заканчивалось письмо словами: «Прошу похоронить меня рядом с матерью моей. А. Фадеев».

Александр Фадеев не ангел. Он много чего наделал в своей жизни, например принимал активное участие во многих литературных репрессиях и проработках, поломавших несчастным, под этот каток попавшим, жизни, судьбу и карьеру. Но одновременно он очень многим затравленным помогал. Тем же Михаилу Зощенко и Андрею Платонову.

А еще – он вытянул счастливый билет. Который, впрочем, был ему не нужен. Но тут уже ничего не поделаешь.

Это стихотворение адресовано именно ему. Не вам, не Мандельштаму, не Пастернаку и даже не Ахматовой, а именно ему, Фадееву.

Тропинка все выше кружила над бездной…

Ты помнишь ли тот поцелуй

поднебесный?..

Числа я не знаю,

но с этого дня

Ты светом и воздухом стал для меня.

Пусть годы умчатся в круженье обратном

И встретимся мы в переулке Гранатном…

Назначь мне свиданье у нас на земле,

В твоем потаенном сердечном тепле.

Друг другу навстречу

по-прежнему выйдем,

Пока еще слышим,

Пока еще видим,

Пока еще дышим,

И я сквозь рыданья

Тебя заклинаю:

назначь мне свиданье!

Назначь мне свиданье,

хотя б на мгновенье,

На площади людной,

под бурей осенней,

Мне трудно дышать, я молю о спасенье…

Хотя бы в последний мой смертный час

Назначь мне свиданье у синих глаз.

Кстати, о безответной любви.

Недавно я разговаривал с моей подругой, которая была некоторое время без взаимности влюблена. Точнее, уязвлена. Этой невзаимностью. Секс был, а любви с той стороны – нет, не последовало.

Она даже ходила к психотерапевту. Чтобы понять, что же ей так больно? Почему?

И наконец поняла.

Надо сказать, что больше всего ее мучило в этой несостоявшейся любовной истории непонимание, что же все-таки случилось. Почему ничего не вышло? Головой она понимала, что он ни в чем не виноват, а внутренне ее как будто что-то разрывало. А потом – раз! – и отпустило.

– Что же вы поняли, Маша? – спросил я. – Что вам помогло?

– Мне однажды приснился сон, – ответила она. – Мы встретились с ним там, во сне, и я спросила: «Что же все-таки произошло?» И он ответил: «Я просто тебя не полюбил». И мне тогда, во сне, стало от этого очень легко. И эта легкость никуда не исчезла. Я проснулась и почувствовала освобождение. То есть и здесь, наяву, это тоже действовало. «Он просто меня не полюбил», – повторяла я. Может, и хотел. Может, и не хотел. Неважно. Главное, что не полюбил. Не смог.

Для этого, наверное, и нужны психотерапевты. Чтоб дать тебе понять: то, что нам в реальности кажется ужасным и унизительным, это самое «я просто тебя не полюбил», для подсознания оказывается целительным и закрывает все гештальты.

– И теперь я даже могу смотреть его фотографии в Фейсбуке, видеть его имя, читать, что он пишет, и мне не больно, – добавила она и рассмеялась.

…Любовь ищет другую любовь где хочет.

Август на исходе. Дети скоро пойдут в школу. Возьмут в руки разноцветные мелки, расчертят асфальт. Нарисуют розовое сердце, потом желтое, потом голубое. Но на одно сердце обязательно не хватит мела.

И некоторое время оно будет считаться разбитым.

А потом к нему подойдет другой мальчик и дорисует. Просто мы пока не знаем, как его зовут.

В защиту миледи

У меня есть навязчивые фантазии.

Вот сижу я, к примеру, напротив нового знакомого в ресторане. Только что познакомились, щебечем. Сидим мы с пивом, хоть и трезвы. И вдруг я думаю: а что будет, если я вот сейчас возьму бокал пива – и выплесну ему в лицо?

Крик, визг. Возможно, меня даже ударят.

Или вот, допустим, в театре.

Идет опера. Все сидят, слушают, благоговеют. На сцене поют. Рядом в креслах – знакомые. И вдруг я встаю и кричу: «Вы все идиоты!»

Что будет?

Какая-то сновидческая косточка внутреннего темного человека мне подсказывает: будет гражданская казнь.

Только что расположенные ко мне знакомые, в этот театр меня пригласившие, отшатнутся, изменившись в лице («мы не с ним!», «не знаем его!»), певцы обескураженно замолчат, и вот ко мне уже бегут охрана и бабушки-контролерши.

Стоит ли говорить, что я никогда такого не делал? Не хулиганил в ресторане, не орал в театре. Но, видимо, этот час настал. И я должен выплеснуть свой бокал пива в чужое лицо.

В данном случае – в лицо д’Артаньяну и трем его друзьям-мушкетерам. Благо Дюма давно уже умер и меня никто за это не поколотит.

Дело в том, что я всегда любил миледи из «Трех мушкетеров». И презирал этих четверых друзей. Вот такой вот каминг-аут.

Ну сами подумайте!

В главе XXVII пьяный Атос рассказывает, как «один из его товарищей» в двадцать пять лет влюбился в прелестную и умную шестнадцатилетнюю девушку, жившую вместе с братом-священником. Он женился на ней.

– Он мог бы поступить иначе, –