Четырежды в бегах - Сантери Палерма

— До большого? — спросил он уступчиво.

— Нет, только до Фридрихсберга, — ответил я.

— Хорошо. Устройтесь в передней вагона 2-го класса.

Я вошел, куда было указано. Поезд тронулся.

Я бы с удовольствием проехал и до «большого», что значило до самого Гельсингфорса, но надо было опасаться проверки паспортов: ведь у меня не было теперь никаких документов.

Я сошел в Фридрихсберге, где раньше служил железнодорожником и откуда отправился на войну. Я принял бравый вид, чтобы все старые знакомые видели, как Оллила возвращается с войны: в вагоне второго класса я ничуть не похож на побитого. К сожалению, я заметил, что на меня никто не обращает внимания; никого из знакомых не было. Я стал озираться кругом и увидел нечто необычное: два шюцкора с кроваво-красными фуражками на головах выполняли обязанности железнодорожных служащих. Один барахтался у багажного сарая, серый и толстый, как маневровый паровоз, — очевидно, «герой из Вазы». Второй такой же, утопая в высоких воротниках, ворочался точно боров на солнцепеке. Еще и третий и четвертый.

Да, от бодрого отряда бывших железнодорожников не осталось и следа. Враг захватил их посты. Это казалось невероятным. Станция представляла собой крупный железнодорожный узел, и возможно ли было одним мановением руки заменить сотни рабочих новыми!

Я зашел в депо и там встретил несколько человек знакомых. Уже издалека кто-то из них приветствовал:

— Эй, Оллила, сюда!

И Оллила пошел «туда»… Сердце, радовалось. Теперь была возможность занять некоторую сумму денег, а вместе с тем и разрешить целый ряд вопросов, получить сведения, указания, помощь.

— Посмотри-ка, Оллила, — сказал один из старых смазчиков, — какие обормоты появились на железной дороге. С фонарями обращаются здесь хуже, чем в конюшне.

Он в раздумьи посмотрел на фонарь у стрелки, около которого, собираясь зажечь его, возился один из новичков.

— Вы скоро избавитесь от них: ведь они все будут раздавлены поездами, — такие неуклюжие! Пусть сделают несколько крушений, тем скорее придет им конец.

Рабочие расхохотались и дополнили:

— Жизнь пассажиров теперь висит на волоске…

Из старых рабочих уцелело очень немного. Многие были в тюрьме, в концлагерях, а многие нашли себе могилу под тонким слоем земли… Некоторые были в эмиграции.

Одному из старых товарищей я рассказал о своих приключениях. Это был товарищ детства, и ему я доверял полностью. Он выслушал меня крайне участливо и предложил свой паспорт для бегства за границу. Но черты лица на его фотокарточке слишком резко отличались от моих. Устранить же это неудобство не представлялось никакой возможности. Он одолжил мне немного денег, я пообедал в столовой и, не торопясь, зашагал по тихим улицам пригорода Гельсингфорса.

В Гельсингфорсе я провел лишь два дня. Обошел город вдоль и поперек, осматривая следы от немецкой бомбардировки. Из товарищей многих не оказалось в городе и здесь — кто был в тюрьме, кто сослан куда-нибудь, а кто и в живых не остался.

Я остановился у одного слепого рабочего, каменщика, которого знал уже несколько лет. Он в состоянии был поведать мне только о слышанном: о грохоте пушек, о рассказах товарищей…

Я искал в Гельсингфорсе человека или, скорее, «мастерскую», которая изготовила бы мне паспорт. По слухам, изделия этих мастерских ничем не уступали паспортам, выданным из полицейского управления. Но не удалось найти такого специалиста. Я решил для этого направиться в другой центр — в Выборг.

Прощаясь со мной и держа меня за руку, слепой товарищ сказал мне:

— Послушай-ка, Лаури, твоя рука дрожит, — ты или болен, или с тобой случилось что-то неладное.

У слепого необыкновенно чуткое осязание. Я ответил ему:

— Нет, я не болен, но мне необходимо уехать, — оттого, наверное, и рука задрожала…

Но он настаивал на своем:

— Нет, если ты не болен, то с тобой что-нибудь случилось. Ты, вероятно, бежал, как многие другие…

Я был ошеломлен.

— Почему вы так думаете? А что, если бы я и был в бегах?

— Ничего, — ответил слепой, — можешь пробыть у меня сколько хочешь, я не боюсь угроз Яландера.

Я читал ему из газеты объявление губернатора Яландера о том, что люди, дающие приют скрывающимся красным, будут оштрафованы на тысячи марок.

— Нет, не могу оставаться, — сказал я. — Мне нужно бежать на поезд. До свидания, всего наилучшего!

— До свидания, Лаури! — бодро крикнул слепой мне вслед.

Он был жизнерадостен даже в своем несчастьи.

Проезжая на трамвае по Восточному шоссе мимо кожевенного завода, я с проклятием вспоминал прошлое. Я работал на этом заводе, получая по восемнадцать пени за час, чего не хватало даже на хлеб. Это было буквально высасывание крови из рабочего: я слабел и тощал с каждым днем. Я был вынужден продавать одежду, чтобы прокормиться, несмотря на то, что каждый день трудился в поте лица. Вот уж были дни!..

В местном поезде проехал до Фридрихсберга. Там не было полицейского у билетной кассы, и я свободно получил билет до Иоенсуу[5]. На станции Керава пересел в дальний поезд, направлявшийся из Гельсингфорса в Выборг. Пассажиров было немного, лишь вагоны арестованных в хвосте поезда были переполнены… Я сел в углу вагона, развернул купленную на станции Керава газету и стал просматривать ее.

Ночью проехал город Лахти с его концлагерями. В окно вагона я видел огни Хеннала — самого ужасного лагеря. Там томились узники капитала, и многие из них проводили последнюю ночь в своей жизни… Огни лагеря исчезли во тьме, и поезд стал приближаться к станции Коувола, где должна была производиться проверка паспортов.

Это меня весьма беспокоило. Я приготовлялся к этой процедуре с волнением, подбирая слова для объяснений с полицейскими. Но, к величайшему изумлению всех пассажиров, на этот раз никто в вагон не заглянул. Коувола осталась позади, и я лег спать.

Около Выборга я проснулся, разбуженный пассажирами, готовившимися к выходу из вагона, выскочил на площадку и, когда поезд подходил к платформе, спрыгнул на ходу. Обошел со двора вокзал и вышел на улицу. Таким путем я избег проверки паспорта. Я был доволен. Все обошлось лучше, чем можно было ожидать.

Некоторое время я бродил по улицам Выборга, а потом завернул в столовую «Красный родник» около базарной площади. Закусил и снова вышел на улицу; заглянул на базарную площадь, где торговки отвечали мне шуточками и разными ироническими словечками, когда я спрашивал у них выборгских кренделей. Кренделей на базаре не было, но было много прочего — хорошего и плохого, чего я купить не мог.

Присев затем около колодца, я наблюдал, как один рядом сидевший молодой