Четырежды в бегах - Сантери Палерма

В слепой ненависти к русским лахтари убили много мужчин, женщин и детей из числа своих русских союзников. Случалось даже, так, что, увлекшись зверскими убийствами и грабежами, они заодно умерщвляли и кое-кого из финских богачей.

— Неужели правда?

— Да, бывали и такие случаи. Ты слышал, наверное, про Куула. Его, одного из самых известных композиторов Финляндии, убил белый офицер где-то в ресторане.

Некоторое время мы еще поговорили о разных казавшихся самыми невероятными из дошедших до меня слухов, потом поднялись, чтобы итти дальше. Но тут вкралась боязнь, как бы нас не накрыли с совершенно одинаковыми документами; нашлись еще и другие причины, по которым следовало нам разойтись. Сердечно, по-товарищески простившись, мы расстались. Он скрылся по направлению Ховинского мыловаренного завода, а я направился на вокзал, зная, что скоро должен отойти поезд на Антрэа.

Прежде чем продолжать путь далее на север, мне хотелось обойти поле битвы, недавно происходившей в этой местности. Но около Эспланады мне преградила путь большая марширующая колонна немецких пехотинцев. Колонна двигалась от крепости по направлению к Петербургскому шоссе. В воздухе гремели звуки «Wacht am Rhein» — военного гимна немецкого милитаризма. Музыка звучала, телеги под пулеметами гремели. Для меня это было ново.

Рота за ротой, проходили они мимо в стальных касках, шагая как на параде. Солнце играло на штыках, которые, не покачиваясь, двигались в одном и том же направлении. Ровно шли ряды, ровно несли солдаты автоматические ружья наперевес в задних взводах рот. Во всем была уверенность и точность. Многих внушительный вид такой колонны мог сбить с толку и породить следующую мысль: «Это действительно бойцы. Англичанам в Финляндии предстоят жаркие дни, прежде чем немцы будут похоронены».

Когда вся колонна прошла, я направился по Александровской улице к вокзалу. Как раз подоспел к поезду, отходившему в Антрэа, и вскоре Выборг скрылся вместе со своими крепостями и башнями. Но отъехал я не очень далеко. Уже на Кавантсоари у меня мелькнула мысль продолжать путь в Антрэа пешком через мост Вуокси, и я оставил поезд. Я дал поезду пройти и остановился на мгновение, чтоб посмотреть на развалины вокзала, уничтоженного огнем неприятельских пушек. Затем я направился в Антрэа по проселочным дорогам. По пути заходил к торпарям, подкреплялся пирогами и молоком; хозяйки с удивлением прислушивались к моему наречию и расспрашивали, откуда я родом.

— Гость, наверное, из гельсингфорсских краев, так как говорит на том же наречии, что и бывшие здесь зимой красногвардейцы? — спрашивали они.

— Нет, — отвечал я. — Я числюсь в списках деревни Сорвали, Выборгского прихода.

Они недоверчиво качали головой, пока я не успокаивал их, объясняя: «С самого детства я не жил в родных краях, поэтому успел позабыть местное наречие».

Вскоре я держал уже путь вдоль железной дороги к мосту Вуокси. Любовался красивой местностью.

Здесь, кстати, мой брат сражался зимой; здесь в зимние холода шли горячие бои, которые изнуряли наших бойцов, вынужденных в плохой одежде лежать на снегу.

Приближаясь к мосту, я всматривался в даль и, не видя ничего могущего преградить мне дорогу, прошел через него. Мост остался позади. Я, наконец, прибыл в Антрэа, где сел в прибывший из Выборга карельский поезд дальнего следования. Начало дальнего пути в Иоэнсуу было удачно.

Ночью прибыл в Вяртсиля. Поезд остановился, но почему — пассажирам это было неизвестно. Был получен приказ каждому искать себе ночлега в окрестностях вокзала. Я вместе с несколькими другими пассажирами переночевал в какой-то жалкой кофейне.

С рассветом я опять сидел в поезде, который мчался на север. Из окна вагона я заметил, что природа становится скуднее, а вид деревень беднее. Остались позади тавастгусские плодородные поля кулацких хозяйств и крепкий уклад жизненных обычаев. Жизнь в целом походила здесь на этот холодный осенний дождь, на эти ветхие хатки и на одетых в рванье детей, играющих на задворках. По всему было видно, что дела здесь плохи, и меня мучила мысль, что местные жители в данное время питаются, вероятно, древесной корой. Подумал: «Неужели и моей пищей будет кора?»

По прибытии в Иоэнсуу я стал искать Куопиоские таможенные ворота, близ которых жил мой дядя Гренлунд — слесарь. Нашел старика, хлопочущего над замками в своей ветхой хижине, расположенной рядом с кладбищем. Старик меня не узнал, — он меня никогда не видал, — но все же мой приход его обрадовал: ведь я пришел издалека и мог сообщить ему много нового. Этого случая я не упустил, наоборот, — воспользовался им полностью; рассказал обо всем, что видел и испытал. О своих побегах упоминать боялся, но дядя с женой и детьми слушали внимательно. Но, к удивлению, рассказ мой большого впечатления не произвел… Они знали ужасы террора, они тоже кое-что видели и испытали…

— Эти бродяги и наших мест не оставили без кровопролития, — рассказывал дядя. — Вот и на это кладбище они зараз затащили триста пленных и всех убили. Позднее в течение нескольких дней и ночей мы слышали крики о помощи, но никто не посмел итти на помощь, никто: всякий боялся за свою собственную жизнь. Не смели… только плакали и затыкали от ужаса уши. Было жутко…

Что я беглец, этого, повторяю, я старикам не говорил, но предложил им звать меня новым именем. Из этого они, вероятно, про себя сделали заключение, недалекое от истины.

Я сказал им, что пробираюсь в Россию. Услышав это, дядя покачал головой и спросил:

— В каком месте ты решил перейти границу?

— У Иломантси, — ответил я.

Встревожившись, дядя призадумался. Затем он поднял голову и серьезно заговорил:

— Да, оттуда ведет шоссе к границе и даже на сторону русской Карелии в Пора-Ярви; можно итти вдоль этого шоссе, пароходом доехав до Лухтаполья, которое находится близ иломантсиевской церкви. Но знаешь ли: если ты попадешься в руки шюцкоров, то они тебя расстреляют. И сегодня и каждодневно там льется кровь перебежчиков. Да ты еще и по ту сторону границы не находишься в безопасности, они — случается — и туда следуют за тобой и расстреливают. Верь мне: они зимой поступали так. Например, на льду Репоозера расстреляли они большую группу перебежчиков, которые подумали, что опасность миновала, так как они уже перешли границу, Помни: будь осторожен, в деревни и дома близ границы не заходи, ни по ту, ни по эту сторону, верь моим словам…

Дядя произносил все это угрюмо, но знал, что говорил. Я обещал не забывать его советов.

В Иоэнсуу я пробыл два дня. Осматривал город, хоть там и осматривать было нечего, настолько он мал. В ратуше помещалась