Четырежды в бегах - Сантери Палерма

Это была квартира местного начальника шюцкористов. Там было много мужчин, все в нижнем белье; они уже успели лечь спать. Мужчины быстро оделись; оружие звенело, как в настоящую ночную тревогу. Посреди комнаты стоял в нижнем белье крепкий волосатый мастер-палач с маузером в руке; за его спиной показался другой, бородатый, сытый детина. Это был начальник.

Местный начальник Иконен, или начальник области, как его называли его солдаты, усадил меня на скамейку и начал допрос. Это был светловолосый мужчина, умеющий добродушно щурить серые глаза; он казался неопасным. Лицом он напоминал купца, бестию, но не палача. Несмотря на это, он был все-таки палачом, и, помня поговорку: «Собаку по шерсти не ценят», я не слишком доверял его внешнему облику. Я приготовился к допросу и к неизбежным после него побоям, так как это было в обычае у допрашивающих.

Поэтому я очень удивился, когда палач после краткого допроса, — он допрашивал меня и моих провожатых, — просмотрев мой паспорт, сказал ласково:

— Вилькман, кажется, хочет спать? Раздевайтесь, ляжете на полу.

Я начал медленно раздеваться, в комнату принесли матрац и подушку с одеялом. Следя, как молодая девушка стлала мне на полу посреди комнаты, я заметил, что она тоскливо поглядывает на меня большими карими глазами, как бы желая что-то мне сказать. Затем, уходя в соседнюю комнату, она взглянула на меня в дверях еще печальнее. Девушка, наверное, была служанкой начальника. От ее взгляда мне стало грустно, я вспомнил еще одну пару печальных глаз… и долго не мог успокоиться, вспоминая их. Я разделся и лег. Мои провожатые ушли, ушел и один из палачей. На скамьях и на полу вокруг меня улеглись солдаты, не раздеваясь. Начальник погасил лампу и удалился в комнаты.

Через некоторое время кто-то тихими шагами вошел в комнату, где я спал, и, схватив мои сапоги и одежду, ушел обратно. Я посмотрел из-под одеяла: это был один из палачей; только не мог различить, кто из них. Они, видимо, утащили мой костюм на случай, если бы я попытался убежать, когда солдаты заснут.

В ту ночь я долго не мог успокоиться. Если бы я не чувствовал себя таким усталым и голодным, то убежал бы и без костюма и сапог… Только под утро я заснул.

Проснувшись, увидел вокруг себя шюцкористов; они сидели на скамейках в серых костюмах с повязками на рукавах; повязки блестели белизной; было, видимо, воскресенье. Осмотревшись, я увидел свой костюм подле себя на полу. Я оделся, умылся и сел за стол; дочь палача поставила предо мной чашку с молоком и несколько пирожков. Затем она мне налила два стакана чаю. Наевшись, я вынужден был вступить в разговор с шюцкористами, которые отпускали по моему адресу разные остроты.

— В Россию ты не попал бы, — говорили они на своем наречии. — Если бы ты даже добрался до Суоярви, то и то не попал бы. На пограничной полосе со стороны России у нас крестьяне подкуплены; они тебя сонного связали бы и доставили бы, минуя пограничников, к нам для допроса. Видишь, как хорошо у нас дело поставлено.

Да, действительно, казалось, что дело у них хорошо поставлено. Мои дела были куда хуже. Во время разговора к нам вошел главный палач и объявил, что он решил сдать Вилькмана штабу села. Солдаты в ответ встали и неуклюже козырнули. Обратившись ко мне, Иконен сказал:

— Оттуда могут послать Вилькмана в Выборг, если захотят.

Я смотрел на палача в недоумении. Что он этим хотел сказать? Быть может, что-нибудь плохое? Прикинувшись простаком, я сказал ему:

— Шюцкористы говорят, что в селе сегодня какое-то гулянье. Нельзя ли и мне туда пойти?

В селе был какой-то церковный праздник.

Волосатое рыло палача скривилось в улыбку, и он засмеялся.

— Вилькман попросит разрешения на гуляние в штабе, ха, ха! Быть может, там и разрешат…

Ему мой вопрос казался чрезмерно смешной остротой, и он смеялся. Заметив это, я нарочно продолжал говорить в том же духе. Все присутствующие захохотали;

— Вот веселый перебежчик, даже убивать его жалко! — воскликнул один из них.

В избу вошел работник дома, тоже шюцкорист, и заявил, что лошадь уже готова. Под конвоем солдат я дошел до телеги и сел в нее; один солдат придерживал лошадь, — она была молодая и строптивая. Кроме меня, на телегу поднялись еще упомянутый работник и дочь палача, но так как троим не хватило места, то девушка села ко мне на колени. Затем работник гикнул, и лошадь помчалась вприпрыжку по проселочным дорогам на шоссе и далее к селу. Дорогой мы обгоняли идущих на празднество людей; они заискивающе снимали шапки и кланялись, узнавая; на моих коленях дочь палача. Я тоже кивал рассеянно головой. Даже убежать не хотелось, раз так шикарно можно было ехать мимо почтительно обнажавших голову палачей. Да и девушка, сидевшая на коленях, была недурна; жаль только, что отец ее был мастером-палачом…

Но, когда, лошадь внезапно остановилась у штаба; мне страшно захотелось улизнуть.

Там уже ждали моего приезда. Там я застал несколько «героев»-палачей террористического правительства, встретивших меня неласково и принявшихся поодиночке и хором ругать бесконечную массу перебежчиков в Россию. Им представлялась эта масса как беспрерывный поток. С юго-востока приходили попытать счастья все новые и новые люди, спасавшиеся от тяжелых засовов тюрьмы. Палачам казалось, Что даже пули не достаточно сильное лекарство против этой эпидемии. Их разговор был сплошным ругательством.

После того как приехавшая со мной дочь палача ушла на празднество, понемногу стали вслед за ней уходить и от злости бесившиеся офицеры штаба. Мой проводник, кучер, отрапортовав начальнику, тоже скрылся. Остался лишь один молодой начальник, который, грозно стуча кулаком по столу и покрывая пол плевками, приказал мне сидеть на стуле в углу комнаты. А затем ушел и этот последний «гений» штаба. Я остался один.

Озираясь кругом, я присматривался, не оставил ли кто свой револьвер, — он бы мне очень пригодился на случай, если бы палачи решили меня прикончить, Но пистолета все же не оказалось. В комнате стоял большой шкаф, дверца от которого, к моему удивлению, оказалась незапертой; в шкафу лежали в строгом порядке разные документы. Оружия там не было, и я уселся обратно на свой стул. Время уходило час за часом, и я чувствовал себя позабытым.

Позднее, вспоминая свое времяпровождение в штабе шюцкористов, я часто сравнивал себя с одним