Четырежды в бегах - Сантери Палерма

иломантским купцом, который, рассердившись на своего бога за неудачные сделки, решил отомстить ему, уколов его шилом в бок. Но, приближаясь к иконе, заметил, что бог понял его злое намерение, и, спрятав шило за спину, обратился к нему успокаивающе: «Не бойся. Шила у меня нет!» Я так же мог бы отомстить богу шюцкористов, запустив руку в его карман — шкаф штаба, откуда мог бы спокойно забрать важные бумаги и скрыться в лесах пограничной полосы. Но мне померещилось, что бог шюцкористов следит за мной, поэтому я не только воздержался от похищения бумаг, но и не сумел даже убежать. Я сидел и ждал, соображая, какие приготовлены для меня капканы: то казалось мне, что на чердаке сидят несколько солдат и ждут моего побега, чтобы взять на прицел движущуюся мишень, то казалось мне, что сторож следит за мной в одной из пристроек. Я предполагал, что местный начальник Иконен в своем рапорте запретил штабу меня расстреливать, но подозревал, что штабисты хотят каким-либо образом обойти этот приказ.

Просидев таким образом совершенно один в штабе часа четыре, я дождался, наконец, момента, когда вернулся плюющий начальник. Он посмотрел на меня удивленно и чуть не получил удара, узнав от меня, что после ухода его светлости никто не был в штабе. Очнувшись, он заметил, что шкаф с документами и ценными бумагами открыт; он заглянул в шкаф и начал извергать бесконечно длинную серию ругательств: по его мнению, такой порядок не годился даже для штаба ада. Серия была полнее всех, мною раньше слышанных, и я догадался, что он не из Иломантси… Перестав ругаться, он начал декламировать; видимо, ругаясь, он открыл у себя подходящие для декламации голосовые связки. Теперь он даже не плевался. Стихотворение, вероятно, было его собственного сочинения, специально предназначенное для иломантских торжеств. Я запомнил из него несколько «глубокомысленных» строк:

…пожалуйста большевик,

мастер Свеа вассакуу;

моментально будет лоб тому разбит,

кто осмелится нас тронуть…

Эти строки он провизжал с поднятыми кулаками; казалось, ему страшно хочется продырявить мой лоб хотя бы декламацией. Наконец, он успокоился, сел за свой стол и снова завел утреннюю песню о несметном количестве людей, желающих перейти границу. Послушав его немного, я осмелился сказать:

— Пошлите меня обратно в Иоэнсуу, я пойду в Выборг и скажу всем, чтобы не пытались переходить границу.

Офицер-поэт посмотрел на меня, плюнул два раза и выругался; затем разразился гомерическим смехом и сказал более ласково:

— Сейчас не с кем посылать.

И действительно, палачи были все на гуляньи. Я на это ответил:

— Мне и не нужно провожатых, один дойду до Иоэнсуу; я один ведь и оттуда шел…

Поэт ответил смешком на мою наивность и начал писать что-то. Аккуратно сложив написанную бумагу, он сунул ее в карман и сказал:

— Ну что ж, поедем в Выборг. Выборг ведь тоже город. Только не забудьте передать всем, чтобы больше не пытались переходить границу. Каждому встречному красному скажите, запомнили?

— Да, — ответил я, — скажу всем, кому только смогу. И не только красным, но и другим…

— Нет, другим не надо говорить, — убеждал палач. — Или подождите: ладно, говорите всем! Да, говорите всем.

Его самодовольно умное лицо пряталось в улыбке. Он был, вероятно, неглупый мужчина. Я не поверил его словам, а подумал: «Говори, говори, меня ты все-таки не освободишь. Ваша игра мне слишком хорошо знакома».

Он подошел к двери и приказал мне следовать за ним. Мы вышли из штаба. Я был в недоумении, куда же он меня ведет. Мы направились к середине села, там я увидел дом с решетчатыми окнами; меня вели в арестантский дом. Еще немного, и за мною закрылись двери приходской судебной тюрьмы.

С любопытством стал я оглядываться. Камера была светлая, решетчатые окна находились высоко у потолка и выходили на задворки деревни. В двери было прорезано маленькое закрывающееся отверстие, повсюду следы раздавленных клопов, у стены стояли две койки. Одна из них была пуста, на другой же спал старик в полосатом арестантском костюме с Библией на груди. В углу на полке чашка с водой и ложка.

В камере было тепло. Я снял пиджак и сел на пустую постель, положив пиджак подле себя на постели. Спящий арестант открыл глаза и, опершись на локти, посмотрел на меня, после чего спросил:

— А кто ты такой?

— Вилькман, — ответил я. — Меня привели сюда из штаба. А вы кто?

— Я — Нийройнен…

Я был ошеломлен.

— Вы Пэкка Нийройнен? — спросил я.

— Нет, меня зовут Микко.

Я погрузился в думы. В Иломантси очень много жителей по фамилии Нийройнен. Значит, меня посадили с одним из них; это была, повидимому, ошибка. Я ведь не называл Микко Нийройнен, а Пэкка! Палачи, стало быть, перепутали имя…

XIII

Микко Нийройнен суетился у своей постели. Я сидел задумавшись. Вдруг сторож приоткрыл дверцу и предупредил меня относительно моего товарища по камере:

— Он самый большой вор в приходе и пришел на празднества опять щеголять в новом арестантском костюме… Вы, Вилькман, будьте осторожнее и проверьте уже сейчас карманы, цело ли еще их содержимое.

Сторож, видимо, говорил это весьма серьезно, но я не видел еще причины для проверки своих карманов. Я изумился, почему самый большой вор в приходе не принадлежал к шюцкористам, и спросил, разглядывая Нийройнена:

— Где вы, сосед, были во время гражданской войны?

— Говорит, что сидел в Какола[7], — ответил вместо старика сторож и еще раз, улыбаясь, посоветовал мне быть осторожным и проверить карманы. — Он такой специалист своего дела, что представить трудно. Он и глаза украдет, не услышишь, — прибавил сторож.

…………………………………………………………………………………………………………………………

— Удивительно! На самом деле удивительно! Где я потерял свои деньги? У меня не осталось ни копейки; неужели сосед успел их уже стащить из кармана пиджака…

Сторож сделал серьезное лицо.

— Вы еще удивляетесь и сомневаетесь. Я же говорил, что он способен украсть и глаза у вас. Сколько он у меня украл, пока здесь находится…

Сторож побежал за ключами: его терпение лопнуло. Когда он вошел в камеру, мы бросились обыскивать старика. Пока мы основательно перетряхивали его одежду, старик смотрел на нас удивленно и молил у бога прощения нам за злостные подозрения. Денег моих у него не оказалось, зато я натолкнулся на кое-какие вещицы, принадлежащие сторожу, искусно запрятанные в платье и обувь старика. Мы просмотрели постель, но безрезультатно. Под конец мне показался подозрительный маленький кусок мыла, лежавший у постели;