Четырежды в бегах - Сантери Палерма

Сторож разозлился.

— Чорт возьми! — крикнул он. — Теперь я пошлю тебя, пророк, в ад с твоей Библией. Я тебя отравлю, если не скажешь, где остальные деньги. Или ты думаешь, что меня накажут, если я тебя убью? Нет, миленький! Уверяю, что это был твой последний фокус в моем доме…

Как это ни удивительно, но слова сторожа подействовали. Старик положил Библию на койку и, устремив взгляд на потолок камеры, выпрямил свою сухую, длинную, как у колдуна, руку, засунул ее в боковой карман сторожа и вынул оттуда остальные мои деньги. Затем он снова схватился за Библию. Я громко расхохотался… Старик запрятал на время обыска деньги в карман сторожа, чтобы вынуть их оттуда, когда обыск кончится. Это был хитрый прием, и я начал проверять свои карманы, не находится ли в них что-нибудь, принадлежащее сторожу. В моих карманах ничего не оказалась, да сторож, вероятно, все свое уже нашел. В благодарность за найденные мною вещи он принес мне стакан молока. Выпив молока, я со сторожем разговорился.

— Шюцкористы направляют своих арестантов к вам? — опросил я для начала, немного опасаясь этой темы разговора.

— Нет, — ответил сторож. — Вы первый, которого штаб мне доверил. У меня только уголовные; вот и сейчас в соседней камере находятся еще двое, кроме этого пророка. Правда, другой из них не вор, хоть и числится вором сейчас: он только срезал для своих голодных детей несколько колосьев на полях богатого соседа. Теперь ведь голод…

Сторож старался дать разговору другое направление, но меня в данную минуту интересовало лишь мое личное дело, и я спросил:

— Ну, неужели я первый? Где же шюцкористы держат своих арестованных?

Сторож не особенно торопился с ответом. Оглядываясь, он схватил стоявшую в углу щетку и шепнул:

— Да они их нигде не держат. У них и нет арестованных. Как же они могут их где-то держать! Они расстреливают всех, кто к ним попадает. Вы должны радоваться, что вас не расстреляли.

— Да, — сказал я, — но еще неизвестно, что они со мной сделают; быть может, тоже расстреляют. Они ведь могут прийти и взять меня отсюда. Сейчас нет у них солдат, все ушли на празднества, — так мне объяснил начальник в штабе, а у начальников, вероятно, нет особого желания итти в лес расстреливать: они сейчас все так вырядились ради праздника! Как вы думаете?

— Может, быть, они еще и придут за вами; питание вы получаете от штаба. Но не думаю, чтобы они взяли вас обратно. Мне сказали, что вы задержаны как бродяга.

Бродяга! Я был удивлен. До этого я бы не додумался. Слово это хотя и было оскорбительным, но на сей раз весьма утешало.

— Так, — сказал я. — Вот как обстоит дело! А как вы думаете: почему они меня не расстреляли, а сдали вам как бродягу?

Сторож покачал головой.

— Не знаю. Возможно, слухи о поражении Германии, а может быть, сегодняшние празднества на них подействовали так, что они смилостивились. Сами вы уверены в том, что только из-за отсутствия солдат вас доставили под мой надзор? Едва ли у них недостаток в людях на такое дело. Кто их знает, кто разгадает все их капризы… Нийройнен, оставь-ка ты свою Библию на сегодня; вечно и всюду ты носишься с ней. Слышишь, Нийройнен, оставь Библию, все равно в рай не попадешь: ты бы мигом его обчистил… Возьми-ка лучше вот эту щетку и подмети высыпавшийся из постели мусор.

Но у Нийройнена не было ни малейшего желания мести пол; он посоветовал сторожу самому взяться за это. Сторож сердито бросил щетку, стукнув ею старика по спине. Ручка щетки угодила старику в карман, и он с недоумением посматривал из-под очков на щетку в кармане. Это очень рассмешило сторожа, и он крикнул старику:

— Думай, не думай, а сейчас, вместо пирогов, щетка! Начинай подметать и не сомневайся. Ну, вор-артист, берись за щетку; ведь из-за твоих фокусов и насорили…

Нийройнен уронил очки на оставленную раскрытой Библию и начал приводить камеру в порядок после «обыска». Подметая, он шептал губами псалмы Давида; это было интересно наблюдать, особенно интересно слышать, потому что этот «святой» голосом походил на врожденного пророка. Его густой бас звенел гулко, точно из могильного склепа. Черты его лица были безукоризненны: лишь бороду причесать и чуть-чуть дернуть за нос, поставив его в более правильное положение, и старик напоминал бы настоящего святителя. Я долго смотрел на эту вооруженную щеткой фигуру и задумался над тем, каким бы главой церкви в Финляндии он мог быть, если бы случайно родился сыном духовного лица, поступил бы в духовную семинарию и получил бы там воспитание, которое укрепило бы его природные наклонности: веру и бесчестность… Но природа и общество подшутили над ним: теперь он только арестант номер такой-то из тюрьмы Какола, которого неверующие тюремщики и конвойные травили и подстерегали как вора. Об этом было грустно думать. Даже стало жаль старика. Я взял щетку у него и домел пол. Затем я поддал ему сзади ногой и сказал:

— А вы, Христова розга, украли мои деньги! Остерегайтесь впредь дотрагиваться до моих вещей. И не стыдно было красть у товарища по камере!

Старик вымолвил пару покаянных слов, и мы в конце концов подружились. А когда сторож вечером принес, содрав с меня высокую цену, молоко, я поделился со стариком по-товарищески. В тот же день я получил передачу от незнакомой девушки. Сторож развернул пакет и подал мне: там я нашел ячменный хлеб, масло и три картофельные ватрушки.

С наступлением ночи я все ждал, что вот-вот придет за мной шюцкорист из штаба, и никак не мог заснуть. Спать не давали и клопы, которых в камере было несметное количество. Ложась, я сунул деньги под постель; соседу я не мог уже доверять.

Утром сторож повел меня к себе мыться. В это время Нийройнен, высыпав из моих папирос весь табак, запрятал его в тайники своего костюма, и я остался без табаку. Пришлось дать сторожу денег, и он принес мне другой табак.

Раздосадованный, я затягивался купленными папиросами, выдувая дым в глаза углубившемуся в свою Библию старику. При этом я подтрунивал над ним:

— Ну, теперь вы, сосед, потеряли право на райские блага! Вы не успеете исправиться перед смертью. Она очень близка. Ведь сторож обещался подсыпать вам в пищу тараканьего яда…

Этим я хотел немного наказать иламантского пророка. Он, видимо, поверил