Четырежды в бегах - Сантери Палерма

Скоро прогудел паровоз. До Коувола доехали сравнительно легко, но спать я все-таки не мог. Затем мы сделали еще одну пересадку, и вагон наполнился до невозможности. Нас троих поместили в маленькой конуре, — она была предназначена для одного человека. Там было сиденье, но, приподняв доску этого сидения, можно было обнаружить клозет. Впрочем, доски приподнять нам не удалось из-за тесноты: мы не могли даже сесть, а вынуждены были все трое стоять; двое стояли на сидении согнувшись, а один стоял на полу. Иначе мы в этой конуре не поместились бы. Нам было в ней ужасно душно.

Наконец, на третьи сутки путешествия послышался протяжный гудок паровоза. Мы приехали в Куопио. Недалеко от вокзала возвышалось высокое здание губернской тюрьмы; мы вылезли из вагона и зашагали по направлению к ней. Медленно переставляет ноги закованный в кандалы арестант… Рядом со мной шел закованный, на границе схваченный, русский красноармеец, удивленно оглядываясь. Ему все это было ново. Я знал несколько слов по-русски и спросил его:

— Из какой вы губернии?

— Олонецкой. Из Петрозаводска, — ответил он подавленно.

Провожавшие нас конвоиры постучались в ворота тюрьмы, оттуда посмотрели на нас в глазок; затем открылись ворота и захлопнулись вслед за нами… Нас повели в тюремную канцелярию.

Там отделили закованных, для того чтобы вести их в кузницу; в кузнице нас расковали. Ноги у щиколоток были натерты до крови. Потом повели нас обратно в канцелярию. Мне выдали арестантский костюм. Это был редкостный случай для задержанного за бродяжничество, но на сей раз этот случай имел место. Деньги и костюм у меня отобрали, записали, взвесили меня, измерили, отметили на карточке все мои отличительные черты и послали в баню. Там я принял холодный душ, после чего все было готово: я был новый арестант этой тюрьмы. Меня отвели в верхний этаж, в грязную камеру для бродяг.

Задумчиво смотрел я на толстые стены камеры, на решетчатое окно у потолка, как вдруг открылась дверь и ко мне в соседи привели упомянутого русского красноармейца.

Я попросил принести писчей бумаги и чернил и, получив их, написал письмо в Выборг. Я дал знать настоящему Вилькману, — писал ему в качестве брата, — о том, что меня арестовали, и адресовал письмо по адресу, который он мне дал. Письмо было предупреждением, чтобы он остерегался, и содержало осторожный намек «отцу», чтобы тот пришел за «сыном» в Выборг, если его когда-нибудь туда переведут из Куопио. Я все еще не терял надежды на быстрое освобождение. Письмо я вручил тюремщику; просил его отдать письмо в цензуру, а затем отправить на почту. После этого, усталый, изнуренный, я последовал примеру красноармейца: лег отдыхать после тяжелого и длинного пути на тощую, ухабистую постель камеры.

XV

Началась однообразная жизнь арестанта. По утрам будил нас сигнальный звонок, дребезжавший в коридоре, затем следовала молитва, которую пел и читал кто-нибудь из арестантов или тюремщик. Иногда молитва выходила так искусно, точно ее исполнял сам архимандрит. После молитвы, по правилам внутреннего распорядка тюрьмы, полагалось одеться, поднять свою койку и прикрепить к стене; дернув за веревку, открыть форточку; умыться в чашке с водой, внесенной в камеру уже с вечера; вытянуть руки по швам, стоя посреди камеры, и ждать, когда господин тюремщик изволит посмотреть в глазок. После этого двери камер с грохотом открывались, выносились грязные ведра и вносились вода и салака. Затем следовали: картошка на завтрак, прогулка, похлебка на обед, картошка на ужин, подглядывание в глазок и звонок, после которого все должны были лечь спать. Такой был будничный порядок дня; по праздникам он отличался тем, что совершали молитву дополнительно — или в коридоре этажа, или в тюремной церкви.

Ко всем этим обычаям, кроме умывания в чашечке, я привык очень быстро. Чашка была малюсенькая — такого размера, как ставят кошке для лакания молока, — и мне было трудно привыкнуть к этому сосуду. Так же противно мне было вытягиваться во фронт посреди камеры; это, по-моему, было слишком унизительно для «бродяги»…

Первые дни моей тюремной жизни протекли без особых приключений. Я начал заниматься изучением русского языка.

Только раз какой-то худощавый тюремщик-шюцкорист спросил меня:

— Ты бобыль или крестьянин?

У меня не было настроения и особенной охоты разгадывать загадки шюцкора, и я ответил угрюмо по-русски:

— Не понимаю.

Паразит больше не спросил ничего и ушел. Я продолжал с помощью русского товарища изучать язык; хотелось узнать у него про борьбу трудящихся за пределами Финляндии. Между завтраком и обедом мы ели с ним рыбу, купленную нами еще в вагоне.

Иногда мы взбирались на окно, чтоб взглянуть на мокрый от осенних дождей город. Это было довольно трудно, так как окно находилось высоко, у потолка. В таких случаях тюремщик, заметив нас в глазок, приказывал немедленно спуститься. Мы повиновались и садились на пол.

Так проходили первые дни в тюрьме, прошла неделя, вторая. Ничего особенного не происходило. Товарища не допрашивали, а меня не высылали в Выборг. Мы не получали никаких сведений извне, так как заключение наше обставлено было строгой изоляцией.

Наконец мы дождались перемены. К нам в камеру поместили еще трех товарищей: один из них убежал из концлагеря, из Экенеса, и полиция задержала его; двое других — партизаны, обвиняемые в бродяжничестве, — один из Куопио, другой из Леппявирта. Куопиоского в тот же перевели в камеру для допрашиваемых; вскоре также перевели в Коови задержанного беглеца, которого как политического судили за государственную измену. Некоторое время в камере было свободнее, но потом к нам поселили еще двух красногвардейцев: Гольстрема из Малми и Гуйкконен из Кивинэб. Их арестовали как беспаспортных около Каяна. Они рассказали нам новость: в Германии вспыхнула революция!

Это известие нас очень обрадовало. Глаза мои заблестели, и лицо озарилось восторженной улыбкой. Мы начали напевать революционные песни и в мыслях боролись за власть трудящихся Финляндии и всего мира.

— Ура! — кричали мы, погружаясь затем в размышления о том, что могла означать революция в Германии для тех стран, которые наводнены были в то время германскими войсками…

В эти восторженные, мечтательные дни я вдруг получил приказ явиться к губернатору. Тюремщик повел меня в нижний этаж, оттуда на тюремный двор и дальше за ворота. Я имел счастье ознакомиться с улицами Куопио. Мы шагали по этим улицам в губернское управление, где меня принял в своем кабинете сам губернатор Игнациус.

Он был несколько старше