Четырежды в бегах - Сантери Палерма

средних лет, статный, калека, брюнет с задумчивым лицом и острыми глазами. Когда я входил в кабинет, он сидел за большим письменным столом со своим секретарем, который представлял по внешности прямую противоположность губернатору: со светлыми волосами, сухой, с ничего не выражавшим лицом. Я остановился у стола, губернатор посмотрел на меня испытующим взглядом и спросил, не здороваясь:

— Вы Вилькман?

— Я, господин губернатор.

— Ваше имя?

— Артур-Иоганн.

— Место рождения?

— Деревня Сорвалинсаари, Выборгской губернии.

Губернатор кивнул головой и взглянул на секретаря:

— Как зовут вашу мать?

— Мария, — ответил я, не моргнув, хотя не имел ни малейшего представления о том, какое имя носила в действительности мать Вилькмана.

— Как зовут отца?

— Петр, — продолжал я дополнять начатый мною список имен.

— Хорошо. Ну, Вилькман, скажите мне без долгих разговоров, кто был ваш товарищ, когда шюцкористы вас арестовали в Иломантси?

Этот вопрос был ошеломляющим. Моим знаниям в области имен была поставлена преграда. Такого вопроса я никак не мог ожидать даже во сне, хотя во сне мне и доводилось отвечать на разные вопросы… Я не знал, что сказать. Думать тоже было невыгодно, поэтому я и ответил:

— У меня не было товарищей.

Губернатор не ожидал такого ответа, глаза его расширились.

— Вилькман, не старайтесь меня запутать, — сказал он строго. — Скажите сейчас же, был ли у вас товарищ по имени, — гм, как его звали, — попутчик из Тавастгуса? Ну?

Он пытался заставить меня говорить неправду, но раз я честно сказал ему правду, то продолжал твердить то же самое:

— Не было у меня попутчика, поверьте.

Секретарь ударил кулаком по столу. Взглянув на него, я решил, что он задохнется от бешенства.

— Вы врете! — кричал он. — Вы врете, Вилькман! Вы думаете, что мы не знаем правды? Мы все знаем, говорите прямо: где остался ваш товарищ, когда вас задержали? Говорите правду или отправляйтесь обратно в тюрьму!

Он топтался на месте, но мне казалось, что он готов был наброситься на меня. Редко мне удавалось видеть такого отвратительного негодяя. Я смотрел на его бешенство и думал про себя, с кем бы можно было сравнить этого прохвоста, чтобы их стала пара одинаковых «знахарей». Губернатор поднял руку и сказал секретарю успокаивающе, тихо:

— Значит, Вилькман пытается ввести нас в заблуждение. Так…

— Так, — ответил я машинально, но, спохватившись, что ошибся в ответе, хотел его исправить.

— Я хотел сказать, что…

Но было поздно. Что бы я ни хотел сказать — все напрасно. Секретарь чуть с ума не сошел: одним взмахом он расстегнул свой жилет, пуговицы которого разлетелись по всей комнате. Тюремщик схватил меня за руку, а губернатор сказал коротко:

— Обратно в тюрьму!

Тюремщик вывел меня из кабинета. Визит, видимо, кончился. Мы шли обратно к тюрьме, я двигался как во сне. Мне стало ясно: мои карта и письмо были обнаружены. Потому-то на меня так глазели уже в Нисках и Калтимо. Поэтому, наверное, и на вокзале таинственный незнакомец спешил поведать мне раскрытый секрет. «Жующий», вероятно, желал мне добра и предупредил… Ох, если бы я знал это раньше!.. Я проклинал свою тупость.

Спрятанные мною карта и письмо обнаружили, вероятно, собаки, которые относились ко мне весьма недружелюбно… Да, это они выкопали карту и письмо из-под сена и камней. Это, конечно, они подстроили мне столь неприятный сюрприз. Какая каша теперь заварилась! Я не хотел об этом даже думать. Я вспомнил «пророка» Нийрайнена и произнес вслух:

— Подождите, настанет когда-нибудь страшный суд.

Сопровождавший меня тюремщик услышал это, посмотрел на меня и спросил:

— Вы мне говорите?

— Нет, Нийрайнену, — ответил я.

Тюремщик растерялся, глаза его забегали. Он, верно, подумал, что я свихнулся: ведь уже у губернатора я отвечал очень сбивчиво. Это натолкнуло меня на мысль притвориться помешанным. Веселье придает человеку бодрость в его страданиях. Повернувшись к конвоиру, я сказал подавленно:

— Вот и Рождество опять миновало…

Мои слова подействовали на него как бомба, взорвавшаяся под носом. Была ведь осень! Он побледнел и посмотрел на меня удрученно; потом шел довольно долго, прежде чем ответил:

— Да, миновало. Но ничего, скоро опять наступит Рождество…

Он говорил тихо, успокаивающе. На его ответ я отозвался:

— Да, это правда, скоро опять наступит Рождество. Между Рождеством и Новым годом гораздо меньший промежуток времени, чем между Новым годом и Рождеством. А куда мы сейчас идем?

— Домой, домой идем, — объяснял мне тюремщик тихим голосом. — Скоро будем дома.

Он вероятно, уже вспотел от страха, а я решил его еще напугать, сказав:

— Да, домой. Но давайте наймем извозчика, мне надоело ходить — у меня столько горя! Позовите извозчика.

Взглянув на него, я заметил, что на его лице действительно пот выступил. Да, не совсем приятно тюремщику итти днем по улицам города с арестантом, который вдруг помешался. А если еще тот не хочет итти «домой», тогда что?..

— Ну, ладно, наймем извозчика. Сейчас же наймем извозчика. Как только увидим хорошего извозчика, наймем, — согласился он и обязательно сделал бы это. Я подъехал бы к тюрьме как знаменитый банковский растратчик, если бы нам не помешали. К нам навстречу бежал другой тюремщик и приказывал торопливо: — Обратно! К губернатору! Губернатор ждет. Скорее обратно! Передавали по телефону…

Тюремные «рыцари» зашептались. Мой прежний конвоир скрылся — вероятно, почувствовал себя не совсем хорошо; а прибежавший навстречу тюремщик пошел со мной. Его пальто было до воротника забрызгано грязью. Он, видимо, со всех ног бежал по грязным улицам, исполняя полученное важное приказание: «губернатор ждет». Он, схватив меня под руку, направлялся быстрым шагом к губернаторскому управлению. Я не сопротивлялся. Мне было любопытно знать, почему меня позвали обратно. Через несколько минут мое любопытство должно было быть удовлетворено.

Вскоре я вновь очутился в знакомом кабинете. Губернатор попрежнему сидел за столом, строгий на вид, — его взгляд был теперь, пожалуй, даже острее, чем в предыдущий мой визит. Но у секретаря был больной и разбитый вид. Он сидел вяло на стуле и читал газету, на первой странице которой был помещен портрет генерала Ялмарсона.[8] На углу стола лежало в куэе несколько пуговиц. Губернатор подозвал меня поближе и сказал:

— Подойдите, Вилькман, поближе и напишите здесь свое имя.

Он указал мне лежавший на столе лоскут бумаги и дал карандаш. Я написал свое имя торжественно — специально для губернатора. Губернатор взял лоскуток с моим именем и начал сравнивать его с чем-то, находившимся на столе. Он казался очень удивленным.

— Напишите еще раз, — сказал он.

Я написал еще второй — и заодно и третий раз, благо на бумаге поместилось.