Четырежды в бегах - Сантери Палерма

— Да, почерк тот же, как ни смотри и сколько ни сравнивай.

Он вынул из-за стола мою карту и указал на написанное карандашом в углу карты имя. Я посмотрел — там было написано: «Вилькман».

Я был изумлен. Карту я узнал, но я никогда не писал на ней своего имени. Кто пишет на таких опасных вещах свое имя! Нет, спасибо! Я не настолько глуп.

Губернатор обратился ко мне:

— Признаетесь ли вы, что написали свое имя на карте? Признаете ли карту своей? Что?

Я смотрел то на карту, то на губернатора, то на секретаря, который вдруг вновь заинтересовался мной и которого я сразу заподозрил в подделке моей подписи на карте, и ответил:

— Никогда в жизни я не расписывался на чужих картах и ничего не понимаю. Кто написал на карте мое имя?

Губернатор не ответил. Он сидел задумавшись и смотрел на меня горящими глазами. Наконец, он кивнул головой тюремщику, который следил за ходом дела, стоя за моей спиной. Кивок означал — «можете итти», и мы вышли. Я закрыл дверь кабинета, и тюремщик повел меня по коридорам губернского управления на улицу. Не торопясь, подошли мы к губернской тюрьме там конвоир сдал меня коридорному. Дверь камеры открылась, — я был опять «дома»…

Я начал опять ждать, когда меня отправят в Выборг. Тем временем я успокоился, углубившись в изучение русского языка. Мой товарищ красноармеец учил меня русскому, а я его финскому языку. Наконец, ему надоела неизвестность, — он попросил бумаги и чернил и написал прошение губернатору. Он требовал или освободить, или расстрелять его. Я предостерегал, чтобы одновременно он не требовал того и другого, но он не обращал внимания на мои предостережения. Он послал прошение, и мы опять принялись ждать событий.

Дни протекали в ожидании. Время шло, а о моем перемещении в Выборг и помину не было. Обо мне позабыли.

Но однажды на прогулке спросил меня тюремщик:

— Ну, когда же Вилькмана будут судить за государственную измену?

Мгновение я переваривал вопрос, затем, в свою очередь, спросил:

— Разве Вилькмана будут судить за государственную измену?

Тюремщик посмотрел на меня, как бы желая что-то скрыть, и сказал:

— По газетам я пришел к такому выводу.

— Что! — воскликнул я. — Разве про меня писалось в газетах? Я про это ничего не знаю!

Он удивился и ответил:

— Удивительно, что вам ничего не сказали про это. В них описывалась целая история: ваше настоящее имя, военные события с разведками и т. д.

Услышав все это, я испытал как бы удар паралича. Слова эти обожгли меня как молния, нежданная и негаданная. Мой план об освобождении был разбит. Меня обвинят в государственной измене и приговорят к расстрелу, который приведут тотчас же в исполнение, чтобы я не успел опять убежать.

Я обратился еще раз к тюремщику:

— Скажите, будьте добры: смертные приговоры еще приводятся в исполнение?

Тюремщик остановился на подмостке и улыбнулся моей наивности.

— А как же иначе! — воскликнул он. — Иначе их и не выносили бы.

Это был жестоковатый разговор. «Милым» его нельзя назвать…

Я опять начал придумывать план побега. Весь вечер и всю ночь я строил планы. На следующий день я опять обратился к тюремщику с вопросом: какой приговор меня ожидает?

— Я забыл вчера справиться, — сказал я, — какой приговор, по вашему мнению, мне вынесут. Вы это, вероятно, лучше знаете…

Но, к сожалению, тюремщик теперь уж не был в настроении говорить; он, видимо, пришел в раздражение от поставленного вопроса. Но через некоторое время все-таки ответил:

— Потому-то я вчера и спросил, когда вас будут судить. Если еще немного помедлят, то можно отделаться пожизненным заключением.

Тюремщик, кажется, был довольно добрый человек; он отвечал мне грубо лишь потому, что рядом были другие арестанты — уголовники, среди которых были и шпионы; их боялись даже тюремщики. Я запомнил этого человека, надеясь, что он при случае, быть может, расскажет что-нибудь и о мировых событиях. Он казался мне добрее своих товарищей по профессии. В то же время я начал делать кое-какие обнадеживающие выводы из услышанного от этого тюремщика.

«Так, так, сыночек, — думал я, — слушай советы и мотай себе на ус, — они сказаны от доброго сердца, хоть и устами врага». Тюремщик намекнул, чтобы я особенно не торопился с судом: «Ты послушай меня, мол, браток, и останешься жив. А там будет революция в Германии или Англии, большевики захватят власть, водворится мир. Сейчас конец октября, ты же думай и изобретай способы, которыми можешь затянуть время да суда, хотя бы до конца года, — и все кончится благополучно»…

Я понял, что тюремщик наводил меня на верные мысли и начал строить свои планы. Кое-что я придумал.

Прошло несколько дней, и мне объявили, что меня будут судить за государственную измену в ближайшие же дни. Я попросил бумаги и чернил и написал матери в Тавастгус. Я рассказал в письме о своих похождениях, просил прислать чего-либо съестного и денег и сообщить о товарищах. Написав это письмо, я подписался своим именем — Оллила, а не вымышленным. Фамилия Вилькмана украшала еще некоторое время дверь камеры, но однажды зашел кто-то из тюремщиков и стер ее…

Я не сразу привык к своему настоящему имени; новое имя настолько глубоко внедрилось в мое сознание, что во сне я все еще продолжал странствовать «Вилькманом». Мои товарищи по камере, а также тюремщики тоже еще звали меня «Вилькманом». Это имя и они хорошо усвоили. Или, может быть, они называли меня Вилькманом для собственной забавы? Кто их знает…

XVI

В это время беспаспортные и подозреваемые в попытках к бегству в Россию были переселены в другое место. — Куда их увели, — для нас осталось загадкой. Вскоре после их ухода товарищ из Леппявирта попал под государственный уголовный суд и был переведен в камеру предварительного заключения. После этого пришел к нам новый гость: выборгский красногвардеец, который сбежал из концлагеря и пришел в Нейшлот в качестве скупщика скота. Он пробродил без паспорта все лето, но потом попал на ярмарку в Куопио, где покупал подарки невесте, и в это время был захвачен. Этот «скупщик» был по нраву весел; зато другой парень — из Кавы — был очень мрачен, — он день-деньской плакал и горевал, что теперь невеста его наверное оставит. Но невеста едва ли успела забыть его: горевавший жених скоро был освобожден.