Четырежды в бегах - Сантери Палерма

достаточной жесткостью. По всему было видно, что сволочи этой стало неловко. Он инстинктивно понимал, что я за время своих скитаний кое-чему научился. Тайно от стражи он подмигнул мне. Это должно было означать: «Пусть, мол, эти ничего не знают, а я за молчание сделаю все, чтобы облегчить твое положение». Но он опоздал. Если б он явился во время «первого действия», то я, пожалуй, стал бы сам подмигивать ему, а теперь, когда смертную казнь отменили, поздно было уже подмигивать. «Чаевых» для него у меня больше не было, и я не шутя захотел вернуть даже то, что из моего кармана ранее ему перепало. Мне казалось, что страна находится на пороге новых крупных событий, и мне было безразлично, поможет ли этот мелкий бандит крупным бандитам вынести мне приговор лет на двенадцать каторжной тюрьмы, или не поможет. Брякнул звонок, с меня сняли кандалы, и стражник позвал меня в зал суда.

В зале заседал прежний состав тупоумных членов суда. Только стол был немного отодвинут, а все прочее находилось на старых местах. Я теперь не вошел с таким молодцеватым видом, как в первый раз. Да и «мастер пыток» сразу показался мне мрачнее. Председатель смотрел на меня, не отводя глаз, и задал несколько второстепенных вопросов. Потом вызвал свидетеля — Хелина.

Хелин вошел. По всему было видно, что он выступал здесь не впервые. Председатель обратился к нему с какими-то обычными словами. Он предъявил документы, приложил руку к старой Библии и, подняв торжественно взоры к потолку, клялся во имя всего святого, что на сей раз будет говорить сущую правду. Это была действительно «торжественная» клятва.

Нужно признать, что Хелин был искусен в своих клоунских штучках. Нехорошо только, что медовая улыбка на его губах плохо вязалась с правдой и честностью. Но эту деталь вряд ли кто из присутствовавших подметил. К тому же это не имело никакого значения. Все ведь это было только ритуалом.

Затем наступила тишина. Секретарь сосредоточенно смотрел на стол. Председатель в раздумьи шелестел бумагами, прокурор зевал в углу, а мастер пыток хотя и вынул из кармана сигару, однако не закурил ее. Члены суда уставились на свидетеля, а я тоже следил, как этот негодяй зачем-то прикасался к Библии и глупо мотал головой. Председатель взглянул на свидетеля и спросил:

— Что свидетель Хелин может сказать по делу обвиняемого?

Все сразу еще пристальнее стали смотреть на Хелина, и я тоже. Было на что посмотреть! Лицо Хелина приняло блаженное выражение, причем нос покраснел так, что «мастер» об него мог бы свободно зажечь свою сигару, но не догадался. Свидетель кашлянул раз-другой, ковырнул ногой пол и начал:

— У меня больше нет протоколов по флу Оллила, я все акты показаний и следствия отправил в сыскное отделение в город Лахти, откуда они неизвестно как исчезли. Но на память я могу сообщит, что Оллила рассказывал, как он своей «арфой звякнул» Али-Сави и Лехмускоски, то есть застрелил из винтовки… Все остальное помню смутно, так что не мог бы за свои слова поручиться; но рассказ об «арфе» я помню живо, ибо это было рассказано ясно и отчетливо, почти с хвастовством.

В зале начался шум; я был готов ущипнуть себя, чтобы убедиться, сплю ли я, или pro происходит наяву. Слышал, как председатель сказал: «Ну, теперь он арфу забудет», — и не верил своим ушам. Я не мог представить себе, что этот плут может оказаться до такой степени наглым. Подобным негодяем, несомненно, многие из наших ребят уже отправлены в могилу… Я в течение некоторого времени ничего не мог произнести и наконец воскликнул:

— Господин председатель, лишь пару слов! Этот свидетель преступил свою клятву: он говорит нечто совершенно невозможное! Это тот самый человек, который с тремя прочими субъектами избил меня дважды до потери сознания и ограбил дочиста, когда я ничего не соображал. Он был в то время каким-то комиссаром. Теперь он топит меня затем, чтобы меня не освободили и чтобы он мог присвоить мои деньги, одежду и прочие вещи.

Мои слова произвели впечатление. Все присутствовавшие зашушукались, а председатель этой шайки, бандитов смотрел на меня так, как будто бы я потерял рассудок.

— Что за речь обвиняемый держит? — спросил он. — Где что-нибудь подобное могло произойти?

— В Таммерфорсе, господин председатель, — ответил я. — В Таммерфорсе, на Тавастгусской улице, в полночь.

— В полицейском управлении, — дополнил Хелин. — Это был лишь допрос, на котором Оллила не хотел признаваться. Его вещи и по сей день находятся там: пара грязных рубах и никуда не годная бритва. Их он оставил… своим идейным сторонникам, отправляясь на суд, но вещей никто не хотел взять. Я убрал в шкаф как найденное, чтобы после продать.

— Что?! — вспылил председатель, вытаращив глаза по-совиному. — Разве Оллила не признался? Но свидетель же только что заявил, что Оллила сам хвастался, как он «звякнул»… Как свидетель объяснит это?

Слова эти были сказаны довольно колко; я думал, что «свидетель» растеряется, но не тут-то было… Он ответил:

— Оллила не признался в тот раз, а лишь после, когда мы беседовали с ним вдвоем, без посторонних…

И мерзавец при этом мигнул председателю, который затем обратился ко мне.

— Значит, Оллила в конце концов все же признался. Оставленные вами вещи получите через Таммерфорсское полицейское управление, если хотите. Имеете ли еще что-либо заявить суду?

«Имею ли еще что-либо заявить» — с проклятием повторил я про себя. Мне было ясно, что им хочется еще поиздеваться над осужденным. Сила была на их стороне…

— Имею заявить, — ответил я, — что никогда я ничего такого не говорил. Как я мог стрелять в Лехмускоски, которого в жизни не видал? В Али-Сави стрелял, — от этого я никогда не отпирался. Но это происходило на фронте, на поле военных действий!..

Получилось противоречие. Рапорт тавастгусских сыщиков гласило трех зверских убийствах, таммерфорсский бандит говорил только что о двух моих выступлениях с «арфой», а сам я говорил лишь об одном выстреле на фронте.

Председатель еще раз обратился ко мне:

— Почему же вы стреляли в Али-Сави?

— Из жалости, господин председатель, — буркнул я.

Губы председателя промямлили что-то непонятное…

Дело отложили для дополнительных расследований.

Уходя из ратуши, я сказал разбойнику Хелину:

— Не стыдно ли вам! Хотели меня в тюрьме подвести к «алтарю»…

— А не стыдно ли, Оллила, заявлять, что «из жалости» стреляли! — ответил тот.

— Нет, — сказал я, — ничуть не стыдно. Мы действительно из жалости его застрелили; нужно было повесить! И вас следовало бы повесить…

Он ушел, понурив голову, а