Четырежды в бегах - Сантери Палерма

связать мне руки за спиной, и мы отправились по шоссейной дороге, которая вела прямо к деревне. К моему удивлению, деревня была очень близко. Человек в макинтоше следовал за нами. Я попросил его держаться на более далеком расстоянии от меня, чему он покорно повиновался. На пути конвоир жаловался:

— Мне вы нанесли большой убыток, ведь я должен платить за облаву и полиции и шюцкористам, да и свой заработок потерял! Если бы я знал, что Вилькман хочет убежать, я бы устроил ему побег таким образом, что сам бы нисколько от этого не пострадал. Надо было убежать из камеры; в таком случае за облаву платит государство…

Мне стало жаль его, и я ответил:

— Я могу попытаться убежать еще и из камеры, если вы поможете. Тогда я заплачу за эту облаву.

Но момент был упущен…

— Нет, теперь этого уже не сделать — поздно! Мы слишком долго сидели за кофе. Сейчас поедем на вокзал.

Разговор довольно смешной.

Спустя немного мы уже приготавливались к отправке на вокзал. Конвоир повел меня прямо в кузницу где заковал мне ноги. Кандалы были меньше предыдущих: точно по мерке мне сделаны.

— Эти кандалы как будто для вас и предназначены, не правда ли? — спросил конвоир, заковывая меня.

— Да, очень подходящие, — ответил я. — Как вы только сумели такие выковать! Странно, что вы для себя еще кандалов не выковали…

Это был добрый, чудаковатый детина. Служба немного портила его; от нее он набрался чего-то в роде «любви к отечеству». Кроме этого недостатка, я в нем ничего отрицательного не находил. На прощание я пожал ему руку. Это он заслужил.

Возможно, впрочем, что на поведение моих преследователей влияли в это время и события в Германии. Тот же самый конвоир рассказывал, что в Германии ходят странные слухи. Но что за «странные слухи», этого он не пожелал объяснить.

Подали телегу. Мне указали место рядом с конвоиром, — этого места удостаивались закованные в кандалы, а таковым был теперь я один из всей группы. После меня уселись на телегу и другие арестованные, с «пророком» во главе. Но отправиться нам сразу не удалось — возникло препятствие.

Препятствием являлась собравшаяся около нас толпа, которая постепенно росла. Люди прибивали со всех концов, и, остановившись у телеги, глазели на меня. В толпе были и штатские и шюцкоры, мужчины и мальчики, а конвоир сообщил, что в толпе находится и новый становой пристав прихода…

Никто из них не промолвил ни слова: они только глазели. Этого я никак не мог понять и шепнул конвоиру:

— Неужели они специально пришли посмотреть на меня? Что же особенного они во мне видят?

— Не знаю, — ответил конвоир. — Раньше этого никогда не бывало; видимо, они тобой интересуются…

Мое любопытство росло. Такое внимание со стороны толпы не обещало ничего хорошего; на дороге выстроилась уже внушительная группа мужчин. Путь был закрыт.

Но, когда кучер угостил лошадь кнутом, путь открылся моментально! И я не успел оглянуться, как мы были — уже на станции Колтимо. Двери помещения для арестованных были раскрыты, и нас провели в самую просторную из камер, где пол был устлан грязной соломой. Здесь нам надо было ждать прихода поезда. Я сел в углу и начал грызть купленные мною лепешки.

«Пророк», увидев, что я закусываю, тоже вынул из кармана свой завтрак; у него были более вкусные вещи! У него были пироги! Прочие арестованные только смотрели на нас: у них ничего не было.

К отверстию в дверях подошел мужчина и спросил Вилькмана. Я вскочил на ноги, гремя кандалами, и ответил:

— Я — Вилькман, чем могу служить? У меня сейчас официального приема нет… Скоро прибудет поезд, — докладывайте, какое у вас ко мне дело.

Спрашивающий был в штатском платье, мужчина средних лет с желтым лицом. Он смотрел на меня, как будто прожевывая сказанные мною слова, и спросил:

— Откуда вы родом?

— Из деревни Сорвалинсаари, Выборгского прихода, — ответил я весело.

Он посмотрел на меня, жуя что-то, и сказал:

— Да вы ни разу не видели еще Сорвалинсаари!..

С этими словами закрыл он окошечко. Я растерялся. Откуда был этот знахарь, который говорил сущую правду. Был ли это злой вещун, которого мне надо было остерегаться?

Я обратился к «пророку»:

— Объясни мне иломантсская звезда, что это за человек. Ведь он сказал, что я никогда не видел своей родной деревни. Может ли такой человек знать о таких делах? Ведь по внешности он едва ли умнее и развитее полицейского, как ты думаешь?

«Пророк» поднял голову, улыбнулся презрительно и сказал:

— Какой-то тюремщик! — И, пожевав немного, прибавил: — Всякому повадно быть знахарем… Он не верил даже в то, что ты уже родился.

От этих слов я ничуть не поумнел и оставался очень удивлен всем происшедшим. А когда был получен приказ готовиться к посадке, я ждал с нетерпением, когда откроются двери и мне удастся еще хотя бы мельком взглянуть на жующего «знахаря». Я попросил одного из арестованных тотчас же сообщить мне, как только он заметит его. Но мои старания были напрасны: знахаря нигде не было видно, и наш конвойный тоже ничего о нем не знал. На перроне его также не было; там были только солдаты, среди них несколько немцев, и много праздной публики; многие из публики наблюдали, как я входил в вагон. Я видел, что солдаты оживленно разговаривали и указывали руками в нашу сторону, но я не слышал ни одного слова до того самого момента, как очутился в вагоне. Раздался свисток кондуктора, паровоз ответил, и мы тронулись в путь. Наступал новый период моих злоключений.

Началось с грустного путешествия в арестантском вагоне. Сперва в вагоне было просторно, но в Иоэнсуу наполнили вагон арестованными на ярмарке, и стало очень тесно. По мере того как мы двигались вперед, в вагон вводили все новых арестованных; в них, видимо, не было недостатка. В Выборг прибыл поезд на вторую ночь нашего путешествия, и там стало в вагоне свободнее. Там мне и многим другим арестованным надо было сделать пересадку, и мы шли по перрону, гремя кандалами. Тяжелое это было зрелище! Публика посматривала на нас сочувственно. Я услышал возглас: «Ой, что за арестанты вон эти, в кандалах!» — и увидел двух девушек, которые смотрели на нас, плача… В ту пору я был еще совсем молод и очень впечатлителен; задумавшись над ужасом переживаемого, я почувствовал, что глаза наполняются слезами. Тут же я представил себе наших торжествующих врагов, которые шествуют с орденами