Четырежды в бегах - Сантери Палерма

читальня, — там я бывал часто, читал газеты. Был также в бане, которая находилась вблизи ратуши; в ней мылись и солдаты гарнизона, так как лучшей не было. К своему удивлению, я среди них узнал многих бьернеборгских рекрутов последнего набора, которые были переброшены сюда якобы затем, чтобы поджидать англичан; в приходе англичан они были уверены. Солдаты, не жалея, поддавали пар и, остервенело махая веником, восклицали:

— Солдатская жизнь — настоящий ад!

Это были очень откровенные ребята, и я понял, что у них не было ни малейшего желания драться с англичанами и защищать господство террора. По их мнению, страны империализма — Германия и Англия — могли сами между собою поладить…

В витринах книжных магазинов были выставлены новые карты Восточной Карелии и Кольского полуострова, повидимому, выпущенные специально для боев, ожидавшихся как только руководимые англичанами войска углубятся в Финляндию или подойдут достаточно близко к Петрограду. Карты продавались для широкой публики, чтобы возбудить интерес к пропаганде расширения «родины»; по моему мнению, эти карты прекрасно подходили и для желающих перейти границу, поэтому однажды на прогулке я попросил двоюродного брата купить мне одну из них и, аккуратно сложив ее, спрятал в боковой карман пиджака.

Часто, сидя у дяди, я целыми часами рассматривал и изучал карту. Я хотел хорошенько изучить по ней все окрестности, чтобы в случае утери карты мог самостоятельно ориентироваться, если не у кого будет в пути попросить указаний.

В полицейский участок прописываться я не пошел.

Желая быть верным оставшемуся в Выборге Вилькману, я решил не уничтожать в паспорте надпись: «Внимание! Условный», и делать в нем какие-либо исправления, например, продлить на три или шесть месяцев; я обещал через две недели его уничтожить. Вообще мне казалось, что мой переход через границу осуществится без особой подготовки. Я много надеялся и на свое благоприобретенное знание пограничной полосы, причем отдавал себе отчет, что на разъяснения местных жителей нельзя рассчитывать.

Когда, наконец, пароход отвалил на Лухтапохья, я попрощался с дядей и поднялся на палубу, откуда следил за плывущими мимо островами и берегом. Город уходил все дальше и дальше, скрываясь за лесистыми полуостровками. Тут я обратил внимание на движение парохода. Оказалось, что он идет не по направлению к Иломантси, а в противоположную сторону. Он все время описывал зигзаги и, казалось, проявлял какую-то странную нерешительность в выборе направления. Невольно вспомнился тот шюцкор из Тохмаярви, который не знал, кого ему слушаться: мать не велела убивать, но благословила на маленький грабеж, отец не велел красть, но разрешал убивать побольше, — бедняга не знал, кого слушаться, и убивал и грабил налево и направо, пока не ограбил и не убил начальника своего же отряда, а под конец его самого ограбили и убили собственные товарищи…

Наконец, пароход повернул все-таки к Иломантси и поплыл по канавам, на берегах которых стояли красивые будочки, в роде дач; затем скользнул под железнодорожный мост, после чего вышел на более просторные воды.

Начал накрапывать дождь, и я поспешил в каюту.

На пароходе продавалась почтовая бумага и марки, и я решил написать письмо старушке-матери. Написал нечто в роде прощального письма, отметив, что нахожусь близ русской границы и по получении ею письма я буду уже за границей. В письме я упомянул о своем аресте в Тамерфорсе и о том, что после третьего бегства я побывал у дяди, который, несмотря на все свои недуги, чувствует себя сравнительно хорошо и шлет привет. Что же касается моего свидания с нею, матерью, то я уверен, что оно наступит скоро, как только прогонят немцев из Финляндии или водворится мир на Западе. Письмо решил опустить в почтовый ящик ближе к границе. На пароходе, хотя и был почтовый ящик, я боялся возможных сюрпризов со стороны цензуры. Граница ведь была еще далеко…

В Лухтапохье я оставил пароход. Дождь лил ливнем, и все пассажиры поспешили в деревню, находившуюся на берегу. Я пробрался за деревню, в рощу, откуда смотрел на высокие, местами засеянные горы, которые тянулись на восток нескончаемой цепью. Там, вдали, за горами и болотами, между которыми извивается узенькая шоссейная дорога, приблизительно в ста километрах находится граница России. Перспектива была не из заманчивых. Этот путь мне предстояло пройти не только напрямик по лесам, а выходя иногда и на шоссе, так как реки и болота между горами были полны осенней дождевой воды и переходить их возможно было лишь по мостам шоссе. Продуктов у меня с собой было мало, и потому мне надо было начать свой путь немедленно.

В тот день мне не удалось пройти далеко; я промок насквозь и вынужден был искать пристанища. На склоне горы стоял одинокий дом; в него я и зашел, но так как дождь прекратился лишь вечером, то я остался здесь ночевать. Хозяйка пекла картофельные ватрушки, я попросил ее продать мне несколько штук, но она отказалась. В доме был голод, и ватрушки предназначались исключительно для своей семьи. Я ел собственные продукты и задумался, какие затруднения причинит мне еще этот жуткий гость — голод, когда запасы мои кончатся.

С раннего утра я продолжал свой путь, пока ливень опять не загнал меня в один из домов. Повторилась вчерашняя неудача: ливень прекратился лишь ночью, а мои продукты снова значительно поубавились. В деревнях ничего нельзя было купить; все население прихода голодало; едой служила древесная кора.

Я все больше задумывался над своим положением. Возвращаться в Иоэнсуу, искать новой точки отправления, мне не хотелось. На следующее утро я отправился дальше; перед уходом съел последние крохи, что имел с собой; позднее я уж довольствовался только лесными ягодами.

Тот день оказался удачным. Солнце время от времени выглядывало из-за туч. С наступлением вечерних сумерек я обошел опасное для меня село Иломантси. Начало темнеть. Я постучался в попавшийся по пути большой дом и попросил продать стакан молока.

Пройдя еще немного, увидел опять дом; заглянув во двор, я решил, что в хозяйстве несколько коров; спрятав карту и письмо под сеном и камнями в одной из многочисленных пристроек, я вошел в дом.

Дом был действительно состоятельный. Хозяйка выставила на стол пироги и молоко, и я приступил к еде. По обыкновению эта женщина начала с вопроса, куда я держу путь. Ответил, что иду из Иоэнсуу в деревню Мехке. Затем она полюбопытствовала, призывался ли я на военную службу. Я ответил. В это время ворвалась в избу целая ватага молодых мужчин. Это были сыновья хозяйки; они пришли из бани. Один