Дневник добровольца. Хроника гражданской войны. 1918–1921 - Георгий Алексеевич Орлов

нашему командованию. Это сообщение сейчас же породило много самых разнообразных благоприятных для армии слухов. Относительно борьбы с красными в Сибири получаются всё более и более утешительные известия.

(Страницы с 413 по 424 машинописи (с 12 июня по 20 июля 1921 г.) были вычеркнуты автором по личным мотивам. В данной публикации пропуск восстановлен. — Ред.)

12.06.1921. Прививали противохолерную сыворотку. Должно быть под влиянием того, что у всех организмы истощены, эта история на всех сильно подействовала в смысле желудка. Почти у всех расстройство. У меня даже прямо странная история: как выкурил папиросу, так и побежал в ровик. Сколько раз закуривал, ровно столько же раз и бегал; несколько скучновато при таких условиях. Чувствую себя из-за желудка скверно, но ем всё и в приличных количествах. Богданов ежедневно теперь устраивает два блюда — суп и жаркое из консервов. Начали говорить о большой партии обмундирования, якобы прибывающей или уже прибывшей сюда. Указывают на то, что это обмундирование было зажато у нас французами, а теперь будто бы они согласились его выдать армии.

13.06.1921. Ничего не слышно. Все разговоры как-то замолкли; даже циркулировавшие в последнее время слухи не повторяются. Начинаются здорово жаркие дни. Хлеб на полях почти везде уже убран. Турки обрабатывают здесь поля самым примитивным способом. Очень сильно пострадали от нашего здесь пребывания молодые бобы на полях. Солдаты целыми мешками носили их себе и варили. У нас полковник Гудим-Левкович ходил вечером к городу в подобную экспедицию. Теперь стали от лагеря к ближайшим деревням Галата и Биюк-Дере высылать караулы, чтобы защитить бобы несчастных турок. Говорят, что по слухам за это опустошение корпус должен будет уплатить, и поэтому из будущих драхм якобы будут вычитать.

14.06.1921. Был в городе на инженерных курсах. Ждут генерала Врангеля. Говорят, наш переезд начинается на этих днях. После приезда Главкома якобы в первую очередь поедет штаб корпусов во главе с Кутеповым; генерал Врангель же останется в Галлиполи, будет руководить погрузкой и переездом и останется здесь до конца переезда.

15.06.1921. Начали говорить о том, что Донцы в Сербии выкинули какой-то номер, что сербы хотят поближе и получше познакомиться с тем, что мы собою в настоящее время представляем, а потому сразу не рискуют согласиться принять большое количество, а потому этот переезд задерживается и затягивается.

16.06.1921. Начали определенно говорить о том, что переезд в Сербию затягивается и отсрочивается на неопределенное время. Даватц сегодня неожиданно пропустил лекцию, и мне пришлось занять эти два часа. Прочел формулу Кардано. Уместил ее в два часа. Читал не особенно быстро, но без перерыва и достаточно подробно. Публика подготовлена слабо, и многие не разобрались в этом материале.

На курсах обсуждается новый проект уставов. Предполагается организовать нечто вроде высших курсов с прикреплением слушателей к ним, с приемом по экзамену. Сдача зачетов предполагается обязательной; на время прохождения курса слушатели будут откомандированы временно из частей и сведены в батальон при курсах и пр. Всё это хорошо, но научных сил нет. Нельзя же таких, как я например, считать за преподавателей высшего учебного заведения.

17.06.1921. Целый вечер ушел на выработку на курсах проекта устава о переходе курсов в Русские высшие курсы при 1-м армейском корпусе. Странно мне было слышать все эти споры и решения всех преподавателей этих курсов. Чересчур большую роль, по-моему, берут они на себя. Лучше, конечно, делать что-нибудь, чем ничего, и давать аудитории, что знаешь и помнишь, но нельзя же в силу этого считать себя профессорами.

Ночью у меня с полковником Гудим-Левковичем произошел инцидент весьма неприятного свойства: в компании Гриневича и барона он выпил в собрании, но против обыкновения пьян особенно не был. Барон около часу пробовал петь, но ему не удалась эта история. Во втором часу ночи, когда все уже улеглись, Гудим начал через мою голову кричать барону, который лежал трупом. Я сначала просил его, потом начал убеждать прекратить эти выкрикиванья, но ничего не помогало. Я пробовал уснуть, но не мог и снова предложил ему прекратить это занятие, которое он продолжал только благодаря своей невоспитанности и видя, что оно неприятно; но ничего не выходило. Когда же я выразил свое неудовольствие по этому поводу и просил Гриневича унять Гудима, то последний по моему адресу разразился площадной руганью. Я знал очень хорошо, что он настоящий хулиган, не только не доросший до погон штаб-офицера, но по своим поступкам и взглядам не достойный звания офицера и даже приличного солдата; видел массу инцидентов между ним и другими офицерами, когда он ни за что ни про что крыл их матом и ругался как последний бродяга, но не ожидал никак, что он позволит себе что-либо подобное по отношению ко мне; слишком много мы прослужили вместе, и кроме того, у него не было причин и повода к тому. Я многое ему раньше мог сказать того, чего другие не посмели бы, что показывало, что он относится ко мне с уважением.

Подобного рода скандалы были у него с Адамовичем, доктором Добрянским[288], Мардиросевичем, Володиным, Лукиным и др. Выпивши, он всегда проделывал номера, достойные какого-либо босяка или того еще хуже. Я был страшно возмущен этой историей и, не считая для себя возможным тут же, на месте, ночью подымать целую историю или скандал, ограничился тем, что сказал ему: «Вы сильно ошибаетесь, если думаете, что и на этот раз подобный номер пройдет бесследно, как с другими». Случай мерзкий.

18.06.1921. Подобный случай я безусловно не мог оставить так, но не желая подымать истории, которая подняла бы слишком много грязи из жизни Гудима, я через Гриневича предложил такую комбинацию. Он должен публично и официально извиниться, взять все свои слова обратно, заверить меня в том, что всё это произошло потому, что он не сознавал вчера ничего того, что говорил, благодаря пьяному состоянию. После этого я мог бы считать инцидент исчерпанным, а личные свои отношения считал бы с ним навсегда поконченными. Но полковнику эти условия не подошли, о чем мне Гриневич сообщил только на следующий день.

Несмотря на то что море здесь близко и можно было бы использовать в полной мере купальный сезон, это является невозможным благодаря истощенному организму и скудости пайка. Я купаюсь сравнительно редко, многие же, начав систематически купаться и брать солнечные ванны, принуждены были это бросить, так как чрезвычайно быстро заболевали. На почве недоедания развивается, как говорят, куриная слепота.

19.06.1921. Подал на Гудима рапорт председателю суда чести г.г. обер-офицеров нашего дивизиона,