Дневник добровольца. Хроника гражданской войны. 1918–1921 - Георгий Алексеевич Орлов

27.06.1921. В 10 часов в районе штаба дивизии состоялось заседание суда чести под председательством полковника Куявского (командира 1-го батальона Алексеевского полка). От нашего дивизиона членом был полковник Соколов (председатель суда чести для г.г. обер-офицеров Дроздовского дивизиона). Гудим-Левковича, как и следовало ожидать, не особенно погладили по головке за этот номер: его разжаловали в рядовые сроком на 6 месяцев. Со мной же получилась довольно странная история: во-первых, мне поставили в вину то, что этот случай произошел в ночь с 17 на 18, а рапорт был подан только 19-го, затем у меня спросили, как я реагировал на полученное оскорбление. Этот вопрос мне показался странным, тем более что я показывал рапорт полковнику Самуэлову и спрашивал у него, соблюдены ли мною все формальности, необходимые в таких случаях. Он говорил, что всё сделано. Полковник Соколов, который ко мне хорошо относится, прочтя мой рапорт, сказал только «хорошо» и больше ничего. Оказалось, что мне нужно было сначала вызвать его на дуэль в тот же момент, а потом уже подавать рапорт, на что я ответил, что по моим расчетам этот случай должен разрешиться дуэлью, но это возможно только по приговору суда чести. У меня спросили, знаком ли я с дуэльным кодексом, на что я мог только ответить, что о нем ничего не слыхал.

Как оказалось, здесь у нас недавно утвержден новый дуэльный кодекс: дело в том, что старый кодекс утерян при эвакуации. В Константинополе нашли дуэльный кодекс для офицеров германской армии, утвержденный генералом Людендорфом, его перевели на русский язык, комиссия из старых офицеров, знакомых с этим делом, переработала там некоторые места применительно к нашим понятиям, и он в общем, с малыми изменениями был утвержден Главнокомандующим. Не знаю, есть ли он в Галлиполи, но в дивизионе его у нас нет и не было. За незнание этих положений мне было объявлено судом чести «внушение» с переводом в другую часть.

Особого впечатления на меня этот приговор не произвел. Конечно, приятного было мало в переходе из части, в которой прослужил почти 3 года, в совершенно новое место в теперешних условиях, когда само существование армии висело на волоске. С другой стороны, лень было перебираться на новое место, устраивать жизнь по-новому и, быть может, в будущем менять свои привычки и снова привыкать к людям и пр. Удручающего впечатления во всяком случае у меня не было. Я оставался по-прежнему спокоен и только зло усмехался, когда думал о том, что в нашей армии в теперешних условиях ставят офицеру, честно выполнявшему свой долг в течение 3 лет и порядочному во всех отношениях, в вину такие пустяки и заставляют передвигаться на новое место в то время, когда много прохвостов спокойно себе остаются на местах и продолжают делать гнусные вещи. Но сей свет таков. И этого искоренить, должно быть, никому не удастся. Я чувствовал себя правым, а это самое главное.

В батарее сравнительно старые офицеры были удивлены этим приговором; причем, как выяснилось, они сами не знали этих подробностей. Барон рассуждал приблизительно так же, как и я, принял этот случай близко к сердцу и расстроился. Полковник Самуэлов, говоря со мной вечером, указал на то, что удручаться мне нечего, что никакого пятна на меня не ложится, что я пострадал из-за своей неопытности, суд же чести в таких вопросах чрезвычайно щепетилен во всех мелочах и этим только и объясняется такой приговор. Со своей стороны он, как председатель нашего дивизионного суда чести, предложил мне оставаться в дивизионе, если я это считаю возможным, и в этом отношении он примет все меры, если получит от меня утвердительный ответ. Я поблагодарил его за это и попросил отложить окончательный ответ о согласии или несогласии на некоторое время, на что он согласился.

28.06.1921. Относительно этого случая я говорил с очень немногими, считая это совершенно излишним. Часть публики нашей полубатареи, человек 9 офицеров, зеленых юнцов по своим понятиям, не зная в точности деталей этого инцидента, который послужил поводом к моему рапорту, и даже не зная о том, что прежде чем подать рапорт, я предлагал Гудиму извиниться, и только после того как трезвый человек не нашел в себе достаточно силы для того, чтобы извиниться в своем хулиганском поступке (из-за этого произошло промедление в один день, за что мне пришлось отвечать на суде чести), я обратился за разрешением этого случая официальным порядком, осудила меня в том, что я вынес «сор из избы» совершенно напрасно и за это человек так сильно поплатился, как разжалованье из полковника в солдаты. Если бы наказание было маленькое, то безусловно никто бы и не говорил ничего по этому поводу. Я лично считал, что поступки нужно оценивать в таких случаях с принципиальной стороны, а никак не по тем последствиям, которые не зависят от воли и желания их совершившего, — это с одной стороны. А с другой, считая себя безусловно правым во всех отношениях по отношению к Гудиму (если эта наша молодая, недостаточно развитая публика ничего серьезного не видит ни в том, что ни с того ни с сего тебя могут обругать и потом еще не хотят в этом извиниться и считают это «пустяками», то это, конечно, ее дело), находил, что объяснять ей это совершенно излишне, так как это будет ниже моего достоинства, тем более что многих из этих господ я не считал равными себе.

Офицеры 2-й полубатареи (бывшей 4-й) считали, что я иначе не мог и не должен был поступить, а в отношении Гудима были даже довольны, что его так закатали, так как подобные номера у него были уже несколько раз, и они считали его просто хулиганом, не только не офицером, да еще полковником. Прочие офицеры нашей полубатареи меня не осуждали и говорили только, что жаль, что этот инцидент не удалось ликвидировать домашним путем. Я лично перестал уже жалеть о том, что произошло, и совершенно искренне говорил, что если бы я знал наперед о таком приговоре или еще более суровом в отношении меня и Гудима, я бы всё равно, ни на минуту не задумываясь, подал бы рапорт, потому что я невероятно возмущен этим инцидентом и простить его, Гудима, не могу. Полковник барон Майдель говорил, что если этот перевод меня в другую часть и состоится, то это будет временно, на полтора-два месяца, не больше и пр.