Дневник добровольца. Хроника гражданской войны. 1918–1921 - Георгий Алексеевич Орлов

09.07.1921. Говорят, что Греция объявила войну Совдепии, потопила какой-то транспорт в Черном море и еще что-то сделала, но что — не разобрать. Вообще до нас доходили слухи, что большевики помогают Кемалю, что они пересылают кемалистам снаряжение, и как будто решили двинуть ему на помощь целую армию, чуть ли не Буденного. Вообще слухи эти для интереса можно только записывать, но рассчитывать на какую-либо достоверность их уже совсем не приходится. Мы находимся в полной темноте относительно не только всего вообще, но даже самих себя.

10.07.1921. Жара поразительная. Снимать с себя уже больше нечего, и так ходить тяжело, несмотря на всю легкость костюма. Плохо то, что купанье так сильно утомляет, я бы сказал, что даже обессиливает наши истощенные организмы, а то сидел бы, не вылезая, в море. Вечером зато хорошо, и только поэтому пошли с бароном и основательно выпили, два раза возвращались в батальонное и один раз забрели в полковое собрание. У меня всё-таки есть кое-какие деньги, а барон уже окончательно выдохся, но против предложения пойти выпить устоять не может.

11.07.1921. Должен был идти в город на лекцию, но встать не мог, болела голова, и вообще тяжело, да еще в такую жару. Странно то, что после каждой выпивки сильно болят ноги, очевидно, у меня серьезный ревматизм. Потерял где-то в палатке кушак, но найти его не удается. Скандальная история, страшно не люблю терять какие-либо вещи.

12.07.1921. «Тезоименитство главкома», как у нас все почему-то говорят, — день Петра и Павла. В городе состоялся парад, на который водили и части из лагеря. Сегодня состоялось производство в офицеры юнкеров Сергиевского артиллерийского и Александро-Алексеевского пехотного училищ. Оригинальная вещь, наперекор всем стихиям, несмотря ни на что, быть может, накануне окончательного краха и разгона, мы считаем себя армией, и всё идет по-старому, как в полноправной армии, имеющей свою территорию, правительство и пр. И этим всё держится. Юнкера пехотного училища не все захотели производиться; около 30 человек остались на дополнительный курс; одни, как говорят, с целью пополнить свое образование, другие — не менять положения юнкера на положение офицера. Нужно заметить, что в положении пехотного офицера утешительного мало, отношение к ним со стороны их командного состава самое хамское; какой-либо командир роты капитан там уже царь и бог.

Днем ходил в Алексеевский артдивизион являться к начальству. Попал во 2-ю батарею к Осе. Обделал всю официальную и формальную сторону. Вечером с бароном выпили снова — мой последний день у Дроздовцев.

13.07.1921. Переехал, т. е. взял на плечи часть своих вещей и вечером перенес уже на свое новое место жительства в 4-й взвод 2-й батареи Алексеевского дивизиона. Придется привыкать к публике; она значительно менее дружная, чем у нас, и не мудрено: тут офицеры со всех частей, и цельного ничего такая батарея представлять не может. Раньше я думал, что я так сравнительно легко переношу всякие истории, потому что 3-я Дроздовская батарея является для меня чем-то вроде родного дома, к которому я настолько привык, что если бы мне пришлось уйти отсюда, да еще при таком общем трудном положении, то я мог бы упасть духом. Но оказалось, что это не так. Я так легко расстался с ней, что меня прямо-таки удивило, и настроение осталось совершенно бодрое, уверенное. Мне было жаль расставаться со многими, в особенности с командиром, бароном и некоторыми другими старыми офицерами; жаль было терять свое вполне определенное, прочное положение в батарее, но и только. И вообще я после этого решил, что эта привычка к людям, эта кажущаяся привязанность не идет дальше чисто внешних привычек и вообще по существу ничего прочного не представляет и легко может быть нарушена, хотя как будто и укреплялась годами. Ни с какой стороны даже нельзя и подумать о том, чтобы начать сравнивать это ощущение с расставанием со своими и Арнак. Чужие люди — это одно, хотя трудно быть в лучших отношениях, чем я был в данном случае с Дроздами 3-й батареи, а свои — это совсем другое, там часть своего я.

14.07.1921. В Алексеевском дивизионе дисциплина значительно сильнее. Все встают в 7 с половиной часов утра (по солнцу в 6 с половиной), если кто освобожден или чувствует себя плохо, то он всё равно должен встать, убрать постель и тогда может лечь сверху одеяла. Такой порядок, по крайней мере, во 2-й батарее в той палатке, в которой я поместился и где живет фельдфебель батареи подполковник Бреннеке[292], прибывший в нашу армию осенью 1920 года из лагерей Финляндии после падения Архангельского фронта. 4 раза в неделю очень точно, по часам производятся занятия с офицерами и солдатами. На смотрах Алексеевский дивизион отличился, как говорят, в слабую сторону, и теперь их подтягивают. В Дроздовских батареях никогда никаких занятий, и всё сходило весьма хорошо, кроме того, там спать и не вставать можно хоть целый день.

Утром просидел два часа на занятиях по уставу гарнизонной службы и после конца их начал проводить по соответствующим инстанциям свое право по освобождению. Часам к 15 я уже себя и в этой батарее мог бы считать совершенно свободным, независимым. С едой устроился в компании Низяева и Залесских; варить тоже мне не придется; здесь общего котла никогда не было и все сами себе повара. Заходил к командиру Дроздовского дивизиона генералу Ползикову являться по службе по случаю ухода. Он был очень мил, предложил по-прежнему пользоваться его палаткой ежедневно для занятий по математике и сказал: «Надеюсь, вы с нами не будете порывать связи». Официально простился с батареей и комбатом полковником Шеиным, тот сказал мне: «Думаю, мы с вами еще будем служить вместе», на что у меня как-то странно вырвалось: «Бог его знает, что будет».

15.07.1921. Ходил в город на лекцию в инженерную школу. Окончательно выяснил, что преподаватели не только не будут получать двух лир пособия, но даже паек нам прекратили давать с 10-х чисел. Всего на преподавателей школа имеет лишних два пайка в день, что будет делиться пропорционально затрачиваемому труду и лично мне даст 4–5 пайков в месяц. Это большой подрыв моему хозяйству, но делать нечего. Заходил в Артиллерийскую школу официально проститься со своим командиром полковником Ягубовым. «Это не годится, — сказал он, — что вы, прослужив три года в батарее, уходите. Это временно, и вас надо вернуть. Очень жалею, что меня во всей этой истории не было, не было в батарее.