Дневник добровольца. Хроника гражданской войны. 1918–1921 - Георгий Алексеевич Орлов

class="p1">Вечером мы с ним пошли в собрание 1-го батальона и там здорово выпили, говорили по душам и много, не касаясь этого случая, а вообще о взглядах, отношениях уже устарелых и не приложимых в данное время в военной среде. Мне нравится, что офицер выпуска мирного времени рассуждает совсем обычно, отбросив все эти ненужные военные предрассудки и условности. Из собрания мы еле-еле добрались в палатку на свои места.

29.06.1921. Переговорил сегодня с полковником Александром Павловичем Слесаревским, как старшим нашей полубатареи. Указал ему на то, что полковник Соколов предлагает мне оставаться и уладить всё в этом отношении, я же со своей стороны прежде чем дать ему ответ, хотел бы знать, как отнеслись к этому случаю офицеры нашей полубатареи, для того чтобы потом не попасть в сложное положение, тем более что некоторые молодые считают меня неправым в том смысле, что я вынес «сор из избы» и человек из-за этого так сильно пострадал, по их мнению. Я просил его поэтому собрать общее собрание и поговорить с офицерами и точно выяснить всё в этом смысле. Он обещал мне исполнить мою просьбу и поговорить кроме того с командиром полковником Ягубовым, который жил в городе, будучи прикомандирован к артиллерийской школе на должность преподавателя, после окончания им самим курса.

Я ждал приказа по корпусу, утверждающего приговор суда чести, и рассчитывал, что если придется переводиться, то буду хлопотать либо о переходе в бронепоездной дивизион к Даватцу, либо в Алексеевский, где служит Ося Низяев, и продолжал спокойно заниматься своими делами.

30.06.1921. Даватц сегодня заявил на курсах, что он собирается пойти в артиллерийскую школу, так как ему необходимо пройти курс, тем более что ему самому надоело быть «офицером, которого нужно прятать от смотров», как он сам выразился. Поэтому ему должно быть на днях придется прекратить чтение лекций на курсах по дифференциальному исчислению. В качестве своего заместителя правлению курсов он предложил меня: других кандидатов не было, там это предложение было принято, но я пока отказывался. Во всяком случае, я его пока убедил не отказываться окончательно и, если это будет возможно, продолжать и далее читать лекции, приходя из города по субботам сюда в лагерь. На этом остановились.

Вечером из города пришел полковник Гриневич и сообщил мне, что приказ по корпусу уже имеется сегодня, что приговор утвержден, Гудим разжалован и назначается в 6-й дивизион, а я «для пользы службы», как сказано в приказе, перевожусь в Алексеевский артиллерийский дивизион. Первую минуту это известие подействовало неприятно, но потом стало безразлично; я даже был доволен, что меня перевели прямо приказом по корпусу, а не предложили самому переводиться; благодаря этому отпадали неприятные хлопоты, переговоры, беготня и пр., связанные с переводом в настоящее время.

01.07.1921. Пятница. Перевод именно в Алексеевский дивизион совпадал с моим желанием, и я хотел пойти туда, чтобы попасть в батарею, где служил Низяев. Часов около 15 увидел Соколова. Тот спросил меня, как дела. Я передал, что приговор утвержден и я ухожу в Алексеевский дивизион, который назначен по приказу по корпусу. Тот сначала сказал, что «это хуже», если назначена уже часть, но если я сам на это согласен, то он примет меры к тому, чтобы меня, несмотря на приказ, не переводили. Я ответил, что очень благодарен ему за это и вечером дам ему окончательный ответ. Пошел к Ал. Павл. Слесаревскому и просил у него ответа на мой вопрос, поставленный батарее 29 июня. Тот спросил меня, зачем мне это, раз в приказе уже есть о переводе, и сказал, что он еще не выполнил моей просьбы. На это я сказал, что «приказ, кажется, можно будет изменить, с одной стороны, с другой — мне это важно для дальнейшего образа действий и предположений на будущее время, и в-третьих, мне интересно в данный момент мнение всех членов, на что, как мне кажется, я имею право и потому прошу его дать мне ответ к 20 часам, не позже». Приблизительно к этому времени он мне ответил следующее: «Все старые офицеры, мнение которых является важным, высказались безусловно за вас, две же компании молодых в числе 9 человек, фамилии которых вы сами знаете, возможно, сводят личные счеты (я над некоторыми посмеивался и с двумя даже не говорил совсем) высказались против вас». Я поблагодарил его за выполнение просьбы и сказал, что в таком случае я решил выйти из дивизиона. На это он мне добавил, что, очевидно, к этому вопросу в батарее будут возвращаться не раз, что некоторым из молодых еще не были полностью известны все детали этого инцидента, что, например, такое обстоятельство, что прежде чем подавать официальный рапорт на Гудима, я требовал от него публичного извинения и только тогда, когда он отказался это делать, я обратился в суд чести, просрочив таким образом один день, за что мне пришлось ответить, стало известным ему самому только сегодня.

Пресловутое «нельзя выносить сор из избы», явившееся мнением «молодых» даже в применении к данному случаю, было мне противно, и если бы со мною случился сегодня же подобный инцидент, то я всё равно, несмотря ни на какие неприятные последствия, поступил бы совершенно так же, вызвавши только такого фрукта предварительно на дуэль.

Извозчичья руготня между взрослыми людьми недопустима. Я презрительно начал смотреть на людей с такими понятиями и был даже доволен, что ухожу и не буду иметь дело с подобной публикой. Вообще я считаю для себя очень полезным такие случаи и неприятности, которые дают возможность поближе узнать людей и еще раз убедиться, что, вообще говоря, уважать их нельзя: чересчур мало светлых и чистых личностей.

Зайдя к полковнику Соколову часов в 8 с половиной вечера, я сказал ему, что решил не оставаться в дивизионе. «Очень жаль, — ответил он. — Во всяком случае не советую вам навсегда расставаться с нашим дивизионом. Пройдет несколько месяцев, вы успокоитесь, всё забудется, и вы прямо подавайте рапорт об обратном переводе. Я, как председатель суда чести офицеров дивизиона, говорю вам, что никаких препятствий к обратному возвращению вам не будет, и вы являетесь желательным офицером в дивизионе». Главной причины, а именно мнение мальчишек нашей полубатареи и нежелание иметь какие-либо разговоры в этом направлении в будущем, что склонило меня к бесповоротному решению уходить, полковник Соколов, по-видимому, не знал.

Совсем уже вечером я разговорился с полковником бароном Майделем. Тот был расстроен. Говорил, что после того как батарея, хотя бы в своей части, вынесла такое решение