Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

Дебейки очень гордился мерами, которые принимались для борьбы с инфекцией. Установленные им правила гигиены, охватывающие каждый аспект работы его операционной и всей больницы, были строгими, неукоснительными и граничили с одержимостью. Но победы над инфекциями оправдывали подобный фанатизм. От пациентов – всех, без исключения – требовали, чтобы рано утром перед операцией они приняли душ и вымылись специальным дезинфицирующим раствором. Я упрочила свою репутацию «агента гестапо», когда разбудила свою мать в пять утра и сообщила, что она должна принять душ. Страх лишь усилил ее ярость.

– Я не грязная! Вы все думаете, что имеете право указывать мне, когда я должна мыться? Вы все как Гитлер! Ты… Ты заставила меня сюда приехать… Ты и твое нездоровое влечение к больницам и врачам! Я не буду мыться! Это несусветная глупость!

Вероятно, для нее это был ужасный момент. Хуже, чем мог себе представить человек со стороны. Эта женщина, которая поддерживала стареющее тело, чтобы сохранять иллюзию вечной юности, тысячью способов прятала обвисшую кожу дряблых бедер, скрывала редеющие, похожие на пух волосы под золотистыми париками, упаковывала обвисшую грудь в прозрачные корсеты, воссоздавая ту Венеру, которую хотела видеть в ней публика… должна была предстать голой перед врачами. Легенда, открытая для безжалостных взглядов незнакомцев. С этого дня в мире появится группа людей, видевших настоящую Дитрих, семидесятитрехлетнюю женщину, тело которой выдавало ее возраст, даже если лицо лгало. Серьезная операция не внушала ей такого страха, как разоблачение.

Каким-то образом мне удалось затащить ее в душ. Зная, что ей дадут успокоительное, прежде чем везти в операционную, я волновалась, что медсестры не последуют моему совету – сделать это как можно раньше. Я понимала, что моя мать в любой момент может передумать и сбежать из больницы. В половине шестого, когда я вытирала ее, она заявила:

– Мы уезжаем! Нога заживет и без всей этой суеты! Придумай что-нибудь, расскажи своему драгоценному Дебейки, что я вернусь после окончания гастролей.

Она направилась в ванную за одеждой, а я шагнула к кровати и нажала кнопку вызова медсестры. Мне требовалась помощь. Насильно лишенная алкоголя и наркотиков, мать страдала от острого абстинентного синдрома. Нужно было срочно дать ей успокоительное, пока она не слишком возбудилась или даже не стала агрессивной. Я незаметно нажала кнопку, потом осторожно подошла к ней. Она стояла неподвижно – голая, дрожащая, судорожно обхватившая руками талию.

– Спокойно, Мэсс. Спокойно… давай я тебе помогу. Мы уедем. Я принесу тебе трусики и бюстгальтер, но перед тем как одеваться – помнишь? Мы должны перевязать рану. Приляг на секунду, чтобы я наложила повязку.

Через десять минут, когда мою мать везли к лифту, на губах у нее играла слабая улыбка. Она ласково посмотрела на меня и удовлетворенно вздохнула. Организм, жаждавший виски, с радостью воспринял большую дозу валиума! Я молилась, чтобы Дитрих не запомнила, как ей было хорошо, и не подсела на наркотики, которые вскоре попадут в ее вены. Я сжала ее руку, и двери лифта закрылись. После стольких лет тревоги и боли искусный врач наконец примется за спасение знаменитых ног Дитрих. В то утро доктор Дебейки успешно выполнил шунтирование правой бедренной и левой подвздошной артерии, а также двустороннюю поясничную симпатэктомию.

В палате интенсивной терапии всегда холодно. Работает аппарат искусственного дыхания. Моя мать лежит молча – абсолютно беспомощная, впервые за все время, что я ее знаю, – и неожиданно меня охватывает странное чувство, ощущение безопасности и неуязвимости. До этого момента я не осознавала, что все еще очень боюсь ее. Это длилось всего секунду… Потом я повернулась и ушла, оставив Дитрих на попечение аппаратов, которые ее воскресят.

Рано утром 30 января меня разбудил звонок телефона. Из трубки доносился взволнованный голос старшей медсестры отделения интенсивной терапии:

– Миссис Рива, я знаю, что сейчас три утра, и мне очень неловко вас будить, но это касается вашей матери. Нет, нет. Беспокоиться не о чем. Просто мы не можем с ней справиться. Теперь она дышит самостоятельно и все время требует вас. Она говорит, что хочет вас видеть – немедленно! Мы пытались ее уговорить, но она очень возбуждена. Пришлось поместить ее в отдельный бокс.

– Хорошо, скоро буду.

Я вошла в затемненную палату. Ряды кроватей, жужжание и писк мониторов, следящих за работой сердец, монотонное шипение аппаратов искусственного дыхания, быстрые шаги ног в резиновой обуви – машины и ангелы-хранители стоят на страже, отгоняя смерть.

Вот и отдельный бокс матери. Она кричала:

– Вы называете себя медсестрой? Я сказала привести мою дочь. Она расскажет Дебейки, что вы со мной делаете…

Она была в полном сознании.

Если бы ее тело не было подключено к волшебным аппаратам современной медицины, никто бы не поверил, что этой женщине меньше суток назад сделали шунтирование под общим наркозом.

– Ах! Наконец-то ты здесь! Я сказала им: «Позовите мою дочь». Они ответили, что ты спишь, а я им сказала: «Моя дочь спит? Она не заснет, пока ее мать здесь! Позовите ее!» Мне пришлось с ними ругаться – ты можешь в это поверить? Я лежу здесь, я пациент, а они спорят со мной? Это ужасное место… они даже осмелились сказать мне, чтобы я говорила тише, потому что здесь есть другие пациенты и они при смерти. У великого Дебейки умирают пациенты? С каких это пор?

Сестры из реанимации всегда радуются, освобождая пациента от дыхательной трубки. С этого момента его жизнь уже не зависит от аппарата, и они ждут его с тревогой, нетерпением и надеждой. Но с моей матерью они, наверное, пожалели об этом и чувствовали вину из-за желания вернуть трубку на место.

Она поманила меня к себе и прошептала:

– Они даже не сделали мне укол снотворного. Скажи Дебейки, и еще скажи, что какому-то молодому студенту позволено заходить сюда и каждые две минуты брать у меня кровь. Я называю его «Дракула». Он не знает, что делает. Посмотри на эти синяки у меня на руках… – Внезапно она замерла и посмотрела на звукоизолирующую плитку потолка. – Смотри… смотри, – свистящим шепотом произнесла она. – Вот они где! Видишь? Тут камеры! Тут камеры! Видишь, как блестят объективы? Там маленькие человечки – с камерами… Скажи Дебейки!

Галлюцинации – обычное явление в послеоперационный период, но пациенты, как правило, не помнят бессвязные мысли, посещавшие их мозг, который восстанавливался после наркоза. Однако моя мать все последующие годы часто вспоминала мой визит в реанимацию и в точности повторяла сказанные мне слова. Это казалось сверхъестественным и придавало особый смысл моим