Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

поэтому носилки с Дитрих спустили по черной лестнице ее парижской квартиры. Следуя строгим указаниям – она боялась вездесущих фотографов, – ее доставили в подземный гараж Американского госпиталя в Париже. После рентгена она отказалась остаться в больнице и настояла, чтобы ее отвезли в квартиру. Она сломала бедро.

Из дома Дитрих позвонила мне, чтобы сообщить новости. Теперь она был абсолютно трезвой.

– Милая, я не могу оставаться в Париже. Они тут убивают людей. Лондон исключается – там самая злобная пресса, а в Германии, после того как нацисты истребили всех евреев, не осталось хороших врачей. Может, Швеция? Или снова в Америку? Позвони Дебейки и спроси, – распорядилась она и повесила трубку.

Я позвонила доктору Дебейки и спросила, кто лучший в мире специалист по переломам бедра. «Фрэнк Стинчфилд», – без колебаний ответил он и продиктовал его нью-йоркский номер. Я застала доктора дома и рассказала ему историю болезни матери. Он был очень добр и заверил, что в Париже есть замечательный хирург-ортопед, которого он может порекомендовать. Когда я объяснила ему, что моя мать ни за что не согласится лечиться во Франции, он сказал, что, если мне удастся доставить ее в Нью-Йорк, он договорится с Пресвитерианской университетской больницей, где ей прооперируют бедро. Я поблагодарила и пообещала, что моя мать будет в Нью-Йорке в течение суток.

Первым делом нужно было позвонить матери и убедить ее лететь в Нью-Йорк. Во-вторых, требовался человек, которому можно доверить носилки с Дитрих во время путешествия из Лондона в Париж. В-третьих, нужно было найти подходящие носилки, причем сохранять строгую тайну. В-четвертых – арендовать машину скорой помощи, которая будет ждать в аэропорту имени Кеннеди. В-пятых – организовать домашние дела так, чтобы я могла улететь в Нью-Йорк. У молодого человека, сопровождавшего мою мать, был британский паспорт, и для въезда в Соединенные Штаты ему требовалась виза, а это отняло бы слишком много времени. Время было важно не только по медицинским показаниям, но и из-за прессы. Чем дольше длилось перемещение Дитрих из одной страны в другую, тем вероятнее, что репортеры узнают о последнем несчастье.

Я должна была все подготовить в Нью-Йорке и поэтому позвонила бывшей пассии моей матери, обладательнице американского паспорта, жившей в Лондоне, рассказала, что произошло, и попросила о помощи. Она отказалась. В отчаянии я позвонила подруге, которой могла доверять, и спросила, сможет ли она прилететь из Канады в Париж, забрать Дитрих и доставить ее ко мне в Нью-Йорк. Она без колебаний согласилась, за что я ей буду вечно благодарна.

Когда лайнер с моей матерью на борту приземлился в аэропорту имени Кеннеди, я ждала ее на летном поле, вместе с машиной скорой помощи. После того как самолет покинул последний пассажир, мы вынесли свой драгоценный груз. Пресса двух стран так ничего и не узнала, и это был настоящий подвиг. Год спустя нам повезло меньше, но в этот раз я просто светилась от радости, когда устраивалась рядом с матерью в карете скорой помощи.

– Правда, как в шпионских романах? Все получилось! Ни одного репортера! Служба безопасности больницы проинструктирована, все подготовлено. Стинчфилд – лучший в своей области. Мы с этим тоже справимся. Нью-Йорк не Хьюстон, но я думаю, у нас получится. Я договорилась, что буду спать у тебя в палате, потому что дорога от нашего дома на Лонг-Айленде занимает два часа…

Я болтала без умолку, стараясь отвлечь ее. Поездка в машине скорой помощи способна нагнать страху на кого угодно. А для того, кто так боялся машин, как моя мать, это настоящий кошмар. Для путешествия через Атлантику на носилках она выбрала ярко-розовую тунику; лицо обрамляла шифоновая шаль Chanel того же цвета. Дитрих выглядела беззащитной и невыразимо прекрасной. Прелестную картину портил только страх в ее глазах. Я держала ее за руку и успокаивала, как могла, каждый раз, когда мы попадали в очередную яму на улицах Нью-Йорка. Дитрих была уверена, что каждый толчок еще больше смещает ее сломанное бедро.

На следующий день мою мать привезли в операционную и в очередной раз дали общий наркоз. Со времени предыдущей операции прошло всего пять с половиной месяцев. Когда Дитрих пришла в себя, ее бедро могло похвастаться новеньким искусственным суставом. Она прозвала его «Джорджем». Гораздо интереснее сказать: «Знаешь, Джорджу как-то неуютно у меня внутри», чем «Меня беспокоит протез». Она совсем забыла, что Джордж – одно из кодовых имен Юла. Или не забыла?

Пока мой муж хранил огонь домашнего очага, а дети подтрунивали над его стряпней, я делала все возможное, чтобы мать встала и начала ходить. Она чувствовала себя хрупкой, слабой, и ее пугала мысль о необходимости проверить надежность вставленного в ее тело куска нержавеющей стали. Она отвергала все попытки поставить ее на ноги, выгоняла физиотерапевтов. Даже когда доктор Стинчфилд наконец заставил ее встать с кровати, она тут же снова легла, не успел он выйти за порог. Я сказала, что одиннадцатого сентября она должна открывать лондонские гастроли концертом в отеле Grosvenor House, и спросила, хочет ли она, чтобы я аннулировала контракт. Она лежала и молча смотрела на меня. Я поняла, что теперь она встанет, и пошла звонить в физиотерапевтическое отделение.

Моей матери снова пришлось пройти все стадии отвыкания от алкоголя, и она ненавидела весь мир, обвиняя его в жестокости; особенно досталось персоналу Пресвитерианской университетской больницы. Больше всего оскорблений выпало на долю молодого физиотерапевта. Я помню изумление на лице девушки, когда моя мать заявила, что заставлять ее подниматься по ступенькам – пустая трата времени, потому что у Дитрих нет ни причины, ни нужды когда-либо подниматься по лестнице, и она больше никогда в жизни не будет этого делать. Мысль о том, что человек способен исключить ступени из свой жизни, просто не укладывалась в голове девушки. Она спросила, когда мы остались одни:

– Ваша мать не шутит? Что она имеет в виду? Что ей никогда не придется пользоваться лестницей?

– Совершенно верно. Если моя мать решает исключить лестницы из своей жизни, они перестают для нее существовать. Нам с вами приходится преодолевать эти приземленные препятствия – но Дитрих? Она способна изменить мир так, как ей нужно!

Ступеньки, ведущие на сцену в Grosvenor House, были убраны. Через 29 дней после операции на бедре Ричард Бертон представил Марлен Дитрих изысканной публике. Дитрих вышла на сцену, неколебимая как скала, нисколько не хромая, исполнила свой знаменитый поклон и в очередной раз имела невероятный успех.

Она позвонила мне сразу же, как только вошла в