Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

– Милая! «Протечка» была не слишком сильной, а вот звук не годился для «Цветов», потому что без тебя некому было его исправить. Но дакрон Дебейки на месте, пересаженная кожа в порядке, ноги не очень сильно отекли после перелета из Нью-Йорка, а «Джордж» не выскочил во время поклона, и ты можешь мной гордиться – я не хромала.

Я и гордилась, но моя гордость была бы еще больше, если бы у матери не заплетался язык.

Через час она позвонила снова:

– Знаешь, кто хотел меня видеть? Этот маленький гном – принцесса Маргарет. Тебе известно, что я не позволяю никому приходить за кулисы и видеть меня в гримерной. И вся эта суета с королевским протоколом. Нельзя заставлять «принцессу» ждать! Подумаешь! Пришлось немедленно ее впустить. Неужели они не могут найти кого-то, кто научит их одеваться? Ты бы ее видела. Ходят слухи, что она пьет – лицо у нее отечное. Помнишь, Ноэл привез меня на ужин к ним домой? Как называется то место, где они жили? Тогда нам устроили «гранд-тур», чтобы показать ее новую ванную. Сплошные завитушки, уродливый мрамор и массивные золотые краны в стиле рококо. Я смеялась над всей этой ерундой в типично британском стиле, когда горячая и холодная вода до сих пор идет из разных кранов. Теперь я приму своего «Фернандо Ламаса» и пойду спать. Позвони Стинчфилду и скажи, что утром я пришлю ему рецензии.

В декабре она выступала в Японии.

В начале 1975 года у нее был недельный контракт на концерты в отеле Royal York в Торонто, и я прилетела туда на один вечер. Она попросила меня проверить и подправить звук. Я отрегулировала микрофоны, переставила колонки, помогла ей одеться и осталась на концерт, чтобы еще раз проверить звук.

Днем моя мать была особенно раздражительной и раздражала других. Используя в качестве предлога боль в бедре, она проглотила шесть таблеток своего нового увлечения, дарвона, запив их изрядной порцией виски. В тот вечер, стоя за кулисами в ожидании сигнала к выходу, она была совсем пьяной. Глаза остекленели, парик съехал набок, грим наложен неровно, помада смазана. Она покачнулась и ухватилась за занавес, чтобы не упасть. Когда прозвучали вступительные аккорды, она неторопливо, с явным безразличием вышла к микрофону и попыталась сфокусировать взгляд на зрителях. Несмотря на яркий свет, резавший глаза, она не могла различить лиц тех, кто сидел за столиками у самой сцены. Я из глубины зала с тревогой наблюдала за ней, боясь, что она в любой момент лишится чувств.

Она сфальшивила, перепутала слова и умолкла. Тело ее застыло неподвижно – и вдруг на моих глазах моя мать превратилась в исполненное жизненной силы и величия совершенство. Она сияла! Дразнила! Повелевала! Порабощала! Стала «золотой Венерой», какой ее хотела видеть публика. Я была свидетелем этого превращения, но не могла поверить своим глазам. В чем причина? Я вглядывалась в лица за столиками, окружавшими сцену, и нашла его – Юла Бриннера. Именно его лицо оживило мою мать, снова превратило ее в «Дитрих».

В тот вечер Юл несколько раз звонил ей. Он остановился в том же отеле и хотел ее видеть. Сначала она попросила меня отказать ему, затем решила сделать это сама. Она явно наслаждалась, что сумела снова разжечь пылкую страсть Юла – но лишь для того, чтобы ее погасить. Она чувствовала себя владычицей мира.

Следующими пунктами гастрольного турне были Даллас, Майами, Лос-Анджелес, Кливленд, Филадельфия, Колумбус и Бостон. По возможности я прилетала в город, где она находилась, выслушивала страдающих помощников, успокаивала раздраженный персонал отеля и театральных менеджеров, проверяла динамики, микрофоны и потребление виски. Она всегда встречала меня с надеждой – теперь все будут ходить по струнке, делать все, что им говорят, вести себя прилично. Героическая Мария явилась, чтоб убить всех ее драконов.

Дитрих пила все больше, и ее выступления потеряли отточенность и блеск, из «великих» превратились в «хорошие», и посещаемость концертов упала. Публика уже все это видела, причем в лучшем исполнении, и привлечь ее было уже трудно; поэтому настоящие театры сменились сетями роскошных отелей. Для нее это было обиднее всего. Эта публика, сидящая за столиками и пьющая в ожидании развлекательной программы, была недостойна ее. Сколько бы они ни заплатили за возможность увидеть живую легенду, это были не прихожане, пришедшие в величественный храм, а любители развлечений, рассчитывавшие хорошо провести время за свои деньги. Я понимала, как тяжело она переживает «снижение уровня», и старалась приехать к ней, исполняя привычные обязанности горничной и костюмера.

Обычно она жила в том же отеле, где выступала, и могла готовиться к концерту у себя в номере. Сначала грим – боже, как это было здорово! Совсем пьяная, она все портила, но, когда была хотя бы наполовину трезвой, мне оставалось лишь восхищаться ее мастерством и невероятной скоростью. Потом парик. В этом волосы сбоку плохо лежат, возьми другой. Наконец выбор падает на № 12А, подписанный «Л.-А, Чандлер-павильон, премьера». Теперь крайне важный поднос для столика, который всегда ставится за кулисами у самого занавеса, – набор первой помощи. Фонарик, ручное зеркальце, гребень, щетка для волос, губная помада, бумажные платочки, компакт-пудра, леденцы от кашля, бокал шампанского, стакан виски, четыре капсулы дарвона – отдельно, чтобы их было легко взять, – три таблетки декседрина и одна кортизона. Все необходимое, чтобы выдержать еще одну вечернюю смену.

Комбинация с биркой «№ 3, обтягивающая, Дания», затем золотое платье. Тяжелый, обшитый бисером жакет я отвезла вниз на служебном лифте в «Бальный зал», или «Зал Ампир», или нечто подобное, чем в этом отеле хотели произвести впечатление на клиентов, и вернулась за ней. Она стоит в полупрозрачном платье, спрятанном под шелковым кимоно, и размеренно дышит – прямая и стройная в своих невесомых сверкающих доспехах. В такие моменты меня охватывала жалость – она была похожа на гладиатора перед выходом на арену, такая же одинокая. Тесное платье, большое расстояние, которое нужно преодолеть, нетвердая походка из-за алкоголя, травмированное бедро – все это заставило ее примириться с инвалидным креслом, естественно, когда никто из посторонних не видел. Я подкатывала кресло, и Дитрих осторожно опускалась в него. Платье – главным всегда было платье. Она запахивала кимоно, чтобы скрыть низкий вырез, брала поднос, надежно устраивала его у себя на коленях и, убедившись, что коридор пуст, мы начинали наше путешествие. Обычно служебные лифты возле кухни были свободными; там мы и выходили.

Shrimps Casino оправдывало свое название, хотя запах креветок на кухне смешивался с ароматом жареных