Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин

– Господин! Послушайте! У нас в калошах и с зонтиками по лестнице нельзя!.. – кричит ему вдогонку швейцар. – Вернитесь! Не велено! Долго ли хорошие ковры затоптать…

– Фу, какие стеснения! – с неудовольствием замечает мужчина и наскоро сбрасывает с себя калоши.

– Пожалуйте уж и зонтичек, а то долго ли до греха… У нас на лестнице зеркала и статуи понаставлены. Разобьете, так нам отвечать.

– Да это зонтик господина Углова. Я вчера с ним в гостях по ошибке обменялся и теперь ему несу.

– Все равно, у нас с зонтиком пущать не велено… – стоит на своем швейцар.

– Ну, черт с тобой! Бери! Я так и скажу Ивану Андреянычу…

– Сколько угодно говорите. А только у нас правило…

Мужчина побежал вверх по лестнице. Швейцар, посмотрев ему вслед, улыбнулся.

– Вот теперь за сохранение калош и зонтика пятиалтынный или гривенник у меня и есть, – сказал он. – Барин добрый и смирный. Этот даст. Пущай в калошах-то да с зонтиками по лестнице-то, так никакого дохода не будет.

– А с телеграммой-то ты вляпался. Часа четыре у тебя на столе лежала.

– Э, наплевать! Докажи, что лежала! – махнул рукой швейцар.

Сверху по лестнице сбежала горничная.

– Амос Тихоныч! Вас полковник к себе наверх зовет. Ужасти как разгорячившись. Бегите скорей, – сказала она швейцару.

– Что такое стряслось?

– Грубостев каких-то вы его двоюродной сестре наделали.

– Это с узлом-то?

– С узлом.

– Вот поди ж ты! А я по одеже думал, что подстега, – почесал затылок швейцар.

– Наябедничала-таки! – закончил лакей.

Два подарка

В день Веры, Надежды, Любви и матери их Софьи, 17 сентября, в восемь часов утра Федор Петрович Козелков один потягивался на своем двуспальном супружеском ложе. Дело в том, что супруга его, Любовь Семеновна, будучи именинницей, отправилась со своею свекровью, Софьей Ивановной, тоже именинницей, к ранней обедне. Федор Петрович закурил папироску и нежился. Надо было вставать, но вставать не хотелось. Он вынул из-под одеяла ногу, поднял ее, надел носок и опять спрятал под одеяло. Через минуту таким же манером был надет другой носок, и нога также была спрятана под одеяло. Так пролежал он минут пять.

– Однако пора и вставать, а то того и гляди, что именинницы из церкви придут, – проговорил он вслух, скомандовал себе: – Раз, два, три, – ударил в ладоши и, соскочив с постели, начал надевать сапоги.

Последовало умыванье, фырканье, разглядыванье перед зеркалом какого-то прыщика около носа. Два раза он выпялил нижнюю губу и даже показал себе язык, что указывало на его приятное настроение духа. Когда был надет халат, Федор Петрович достал из запертого комода два свертка, перевязанные розовыми тесемочками. На одном из свертков было написано: «Маменьке», на другом: «Жене». Оба свертка были одинаковых размеров. Федор Петрович вынес их из спальной и положил в столовой на столе, около чайного прибора, стоявшего на подносе. Сделав все это, он закурил папироску и сел у стола.

Вскоре раздался звонок, и появились именинницы. Федор Петрович встал.

– Здравствуй, Любушка, поздравляю тебя с ангелом и желаю тебе всего хорошего, – проговорил он, подойдя к жене и целуя ее. – Здравствуйте, маменька, с ангелом вас и желаю вам многие и многие лета, – обратился он к матери и тоже поцеловал ее.

– Небось к жене-то к первой подошел, – попрекнула его мать, – раньше ее поцеловал, чем мать родную.

– Маменька, да ведь не могу же я к обеим разом подойти и обеих вас разом поцеловать. Надо же было к кому-нибудь к первой подойти.

– Так вот ты к матери-то к первой и подошел бы. Во-первых, я постарше твоей жены; а во-вторых, женато тебе – чужой человек, а я под сердцем тебя девять месяцев выносила. Жена развелась, и нет ее, а мать все матерью останется.

– Маменька! Что за претензия… – смешался Федор Петрович. – Ежели желаете, то я снова начну…

– Нет, уж теперь не надо, – отстранила его старуха.

Федор Петрович почесал затылок.

– Дело поправимое-с, – сказал он наконец. – Вы меня так огорошили, что я, поздравляя вас, забыл и подарочек вам вручить. Пожалуйте… Вам первым подарочек подаю, – прибавил он и подал матери сверток, перевязанный розовой тесемкой. – А уж жене второй… Прими, Любушка, я знаю, что ты не обидишься.

Жена скорчила гримасу.

– Напрасно так думаешь, – отвечала она. – Я вовсе себя не считаю здесь в доме вторым лицом и ежели бы рассчитывала на такую роль, то даже замуж за тебя не пошла бы.

– Любушка! Что за претензии! Ведь местничество давно уничтожено! – воскликнул Федор Петрович.

– Что «Любушка»! Я очень хорошо знаю, что я Любушка. Когда женился, так небось только и говорил каждый день: оставит человек своего отца и мать и да прилепится к жене своей, а теперь…

– И теперь то же говорю. Это слова апостольские, а только их надо понимать не в смысле же поднесения подарка сначала жене, а потом матери… А совсем в другом смысле…

– Оставь, Федя! С ней не сговоришь, – остановила Федора Петровича мать и, обратясь к невестке, сказала: – А только, матушка, я никогда не позволю быть тебе первой в доме моего сына. Высоко летаешь, где-то сядешь.

– Маменька, бога ради, оставьте! Хоть для именин ваших и ее оставьте! Ну что за радость с самого утра историю начинать! – упрашивал Федор Петрович.

– Никогда я этого не оставлю, – упрямилась старуха. – Я себе на ногу наступать не позволю.

Вошла кухарка с самоваром и, поставив его на стол, сказала:

– С ангелом вас, Любовь Семеновна, честь имею поздравить. С ангелом, Софья Ивановна!.. Желаю быть здоровенькой.

Старуха еще более нахмурилась.

– Вот даже и хамка-кухарка так приучена в доме, что сначала ее поздравляет, а потом меня. А я этого не хочу, – пробормотала она.

– Ах, маменька! Кухарка – дура-баба. Просто это у ней так с языка сорвалось. Жена ближе к ней стояла, вот она ее первую и поздравила, – вертелся Федор Петрович.

– А зачем она первою становится? Она нарочно первою становится.

– Не вам ли уступать прикажете? – огрызнулась жена.

– Оставь, Любушка, ты помоложе. Ну, уймись, ну, уступи маменьке. Она старый человек.

Именинницы кой-как успокоились и сели за стол, держа в руках неразвернутые подарки.

– Полюбуйтесь на подарки-то, разверните их, – начал Федор Петрович. – Вот уж из-за подарков, надеюсь, никакого спора у вас не выйдет. Одинаковая материя и одинаковая мера. Только цвета разные: маменьке потемнее, а жене посветлее.

– К гробу, что ли, думаешь мать темными-то цветами приблизить или надеешься, что я в монастырь уйду? – подставила шпильку мать.

– Жене-то бы, кажется, можно было и не одинаковой