Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин

– Маменька! Любушка! Что вы! – вертелся Федор Петрович. – Относительно гроба и монастыря, маменька, я даже и не думал, и не воображал, а так как полагал, что вы постарше… Вы посмотрите, какая доброта-то материи!.. Нарочно одинаковую доброту купил.

– И за то спасибо, что с женой в доброте материи сравнял.

Старуха пощупала доброту и у своей материи, и у чужого подарка и поцеловала сына. То же сделала и жена, поцеловав мужа.

– Очень рад, что сумел угодить и что вам обеим нравится, – просиял тот и даже чуть не припрыгнул на стуле.

– Напрасно так думаешь, – возразила жена. – Мне маменькин цвет лучше нравится. Мой какой-то блеклый и как будто бы линючий, а ее хоть и темный, но я давно себе темного платья хотела.

– Так не хотите ли перемениться? А маменька претендует, зачем темней цвет. Желаете, маменька? – спросил сын.

– Зачем же я буду блеклый цвет себе брать? Она расхаяла, а я буду брать.

– Да вовсе он и не блеклый. Вы посмотрите хорошенько. Все модные цвета такие, модных цветов ярких не бывает.

– Берите, ежели хотите, я могу и вовсе без подарка остаться, – сказала невестка.

– Что себе не мило, то попу в кадило? Нет, уж носи сама. Зачем же я буду брать чужие отброски? Я горда на этот счет.

Жена отпихнула от себя материю и проговорила:

– Верно, за линючий-то цвет с тебя в лавке дешевле взяли?

– Душечка, оба куска в одной цене. Ну вот ей-богу, в одной цене! – побожился Федор Петрович. – Хочешь, так даже счет покажу? Да вот что: ты можешь завтра же отправиться в эту лавку и переменить себе на тот цвет, что у маменьки.

– Вот еще что выдумал! Стану я в одно перо рядиться! Нет, уж пускай материя так лежит. Куда-нибудь на подкладку под старую вещь уйдет.

– Как же это можно, чтобы новую материю под старую вещь на подкладку!

– Перемени маменьке темный цвет на более яркий, тогда я себе ее цвет возьму.

– Нет, уж на это я не согласна. Я не привыкла никого тешить, – откликнулась старуха.

– Да ведь сами же вы претендовали, что вам цвет темен.

– Мало ли, что претендовала, а теперь не хочу менять. Пусть так лежит. Я все равно из этой материи ничего шить не буду.

– А не будете шить, то я согласна переменить на ваш цвет.

– А как переменишь, то я нарочно себе сошью. Возьму, да назло и сошью.

– Как это прекрасно так капризничать!

– Да ведь и ты капризничаешь. Отчего же ты можешь капризничать, а я нет? Я мать.

– А я жена.

– Мать старше в доме у сына.

– А жена хоть и младше, но полная хозяйка. А вы ничто. Сбоку припеку.

– Я сбоку припеку? Ну, я покажу тебе, что я не сбоку припеку!

Обе женщины вскочили с мест и встали в угрожающую позу.

– Маменька! Любушка! Хоть для именин ваших оставьте! – умолял Федор Петрович и в отчаянии схватился за голову.

На засидках

Купец Лаврентий Наумыч Тарантасьев делал у себя на басонной фабрике засидки своим рабочим – особое празднество, устраиваемое в последних числах августа или в первых числах сентября, по случаю начала работ при вечернем освещении. Мастеровым было куплено два ведра водки и три ящика пива, а непьющим бабам-мотальщицам и мальчикам и девочкам, работающим на фабрике, пряники и по четверику брусники и яблок. Угощение происходило вечером в мастерских комнатах, составляющих в то же время и спальные рабочих. Горели все лампы, и независимо от них были освещены и нары стеариновыми огарками, вставленными в пивные бутылки. Рабочие в праздничных нарядах; невзирая на то, что угощение только еще началось, мастеровые были уже изрядно выпивши. На столе стояли водка, закуска, пиво и сласти. В углу мастерской кипел громадный самовар. Чаем распоряжались мальчишки, но охотников до него было мало. Все зудили пиво. На празднике присутствовал и сам хозяин, Лаврентий Наумыч Тарантасьев. Ради торжественного случая он был в медали на шее и со Станиславским орденом в петлице, стоял около стола с угощением, держал в руках рюмку водки и говорил рабочим:

– Хоша я теперь и в почете, но простым человеком никогда не гнушаюсь и солидарным манером ежели и без всяких пьянственных прокламаций, завсегда с ним вместе рюмку водки выпить рад.

– Верно, Лаврентий Наумыч, и все мы это даже чудесно чувствуем, потому вы у нас не хозяин, а золото, – отвечали рабочие, стоявшие против него полукружием. – Кушайте, пожалуйста, покажите пример. И мы выпьем с вами. Дядя Михайло, наливай!

– А этого, чтобы зазнаваться – у меня нет и в заводе. Я вот взял рюмку и чокнулся, а все оттого, что знаю, что я хоша и в почете, а при своем бытии червь червящий и более ничего, – продолжал Тарантасьев.

– Помилуйте, какой тут червь. Вы у нас большой человек.

– Что большой, то это верно, но все-таки червь ползущий, ибо есть сказано в Писании… Вы читаете ли Писание-то?

– Читали тут как-то. У Родивона Герасимова книжка есть, – откликнулся русый парень с круглой бородкой и в красной кумачной рубахе.

– А вы читайте почаще. Там о суете сует много что написано. Вот я, например, я иконостас позолотил, меня сам владыка благодарил, благословил и поцеловал, а я нет-нет да и выну книжку, чтоб почитать Писание. А ежели по праздникам вместо всего этого разная хмельная пропаганда промеж себя да драка, так нешто это хорошо? А ты вместо того, чтобы по кабакам шляться да по трактирам, наставь дома самовар и книжку читай тихим манером. Писание-то как умудряет человека! Прочтет он словесы, и гордости уже в нем никакой… Ты думаешь, это у меня за что крест Святого Станислава привешен?

– Да так уж, за всякую вашу доброту и за то, что вы хороший человек, – откликнулся кто-то. – Вы у нас такой человек, что еще другого-то поискать!

– Врешь. За то, что кто хороший человек, крестов не дают. Это у меня за воздвигнутый колокол. Я колокол воздвиг у себя в деревне, на родине, на колокольне. Храм был скудный, а я его изукрасил. Поняли теперь, за что?

– Все поняли, Лаврентий Наумыч. За это вам и от Бога сторицею воздастся.

– Ну, то-то. Ты знаешь, ежели я свой мундир надену, в каком я буду чине?

– С нашим приставом вровень?

– Что пристав! Приставу я два раза нос утру. У меня мундир седьмого класса.

– Скажите на милость, как вы