Уральский следопыт, 1982-09 - Журнал «Уральский следопыт»

коровах еще. * Телят оберегали: поголовье стремились увеличить; а коровы, известное дело, давали молоко. Плохо.станешь ухаживать – столько же и получишь. Быкам же, считалось, и так ладно. Ну, лето – летом, успевай на траве вольной, набирай силы. Зимой же быкам, при их работе, втройне бы надо давать корму. Ан нет. С осени еще, когда сена достаточно, быку давали меньше, чем корове, а уж к весне им, кроме соломы, ничего не перепадало. Одно спасенье, если за сеном изо дня в день в тюля ездят, там, возле стога, пока воз накладывают, ест бык, сколько может. А поехали за дровами, поставят по брюхо в снегу, рогами к березе, и стой, мерзни, жди, как нагрузят сани. Во двор скотный вечером загонят, там пусто уже, холодно и темно. Спи стоя, во сне поешь сенца…

Не зная, поил скотник быков или нет, Шурка на всякий случай подогнал его к конной проруби, но бык пить не стал, понуро постоял возле воды, опустив голову с обломанным правым рогом. Шурка взмахнул хворостиной, и Староста стал подыматься на берег по тропе, что вела мимо бани к дому. Шурка подумал, что бык, вероятно, болен. Они ведь тоже болеют, животные, как и люди, да не жалуются, и потому никто не знает, что у них болит и сильно ли. Видимо, он был простужен или надорван работой. А то и все вместе. Да еще стар. Коровы и быки стареют быстро, а кони еще быстрее. В десять-двенадцать лет конь уже почти никуда не гож, редко запрягают его, без груза проехать разве. Бык живет дольше и в работе дольше занят, но и его век – годы считанные.

Каждую осень, почитай, проводят выбраковку и коней, и быков, старых отправляют, молодых по первому снегу обучают ходить в оглоблях. Ребятишки всегда бегают смотреть, как обучают…

Шурка загнал быка в ограду, закрыл калитку, проворно забрался по стоявшей возле стены лестнице на крышу двора, где небольшим зародом было сметано сено, не снимая рукавиц, надергал две большие охапки, сбросил, спустился сам. Пока он спускался, бык подошел к сену и начал есть. Стоя на крыльце, Шурка наблюдал, как ест бык. Сено было доброе, не низинное, а с луга, убранное по погоде, но ел бык не жадно, вроде бы с неохотой, и Шурка окончательно решил, что бык болеет. Сытым бык не был, точно. Сейчас он будто бы ничего: ест. А в лесу? Вдруг что-нибудь случится. Наложишь воз, а не повезет. Или возьмет издохнет. А что ты с ним сделаешь? Издохнет, и все. Что тогда? Тогда, известное дело, веди корову со двора, расплачивайся. По вашей вине, скажут матери, бык издох. И слушать никто не станет оправданий твоих – плати. Заберут корову просто. А без коровы какая жизнь, любого спроси?…

От мыслей этих Шурке стало на малое время не по себе, он потоптался на крыльце, не зная, что предпринять, поглядывая на Старосту. Но делать было нечего – надо ехать. Не погонишь ведь обратно на ферму быка, не станешь объяснять бригадиру, почему вернул. Бригадир и не поймет тебя, засмеет – хорошо, а то отматерит, а быка отдаст тут же другому. А ты дожидайся заново очереди своей. Нет уж, поедет Шурка. Ничего, как-нибудь помаленьку. Дорога наезжена, воз большой накладывать не станет. Берез постарается навалить рядом с дорогой, чтобы не сворачивать в сторону, не гнать быка в глубокий снег. Хватит, поди, сил у него на один-то воз.

Шурка оглянулся: рассветало. Он забыл о себе: холодно ему или нет. В лес он поверх пальтишка отцову шубу наденет, а в лесу работой разогреется. Зимний рассвет – поздний, и день зачастую. слепой, без солнца: взойдет оно во мгле и зайдет во мгле, не проглянет за целый-то день. Но сегодня, судя по всему, день должен быть солнечным: деревья в куржаке, небо ночью было высоким и звездным, луна светила ясно.

Голосов и звуков по деревне прибавилось, слышал Шурка. Обметя веником-голиком валенки, он вошел в избу. Братья уже встали. Лампа была зажжена, а нечесаные Федька с Тимкой сидели друг против друга за столом, завтракали. Лохматые тени от их голов двигались по стене. На столе стояла алюминиевая тарелка с драни-ками, деревянная чашка с простоквашей. Федька с Тимкой ели драники, по очереди черпая ложками простоквашу. Братья были босиком, поджимали под лавкой ноги.

– А кто вам разрешил зажигать? – кивнув на лампу, строго спросил Шурка. – Стекло разобьете – где взять новое? Пожара наделаете – сгорит все до нитки, что тогда? По миру пойдем? Сколько раз говорили?! Кто надумал? Федька, ты небось?…

Братья перестали есть, молча поглядывали один на другого. Шурка тем временем разделся, складывая пальтишко и шапку на кровать. Валенки он снимать не стал. Помыл над тазом руки.

– Мы осторожно, Шурка, – сказал Федька тихо. – Ты не ругай нас. Тимка стекло держал, а я зажигал лампу. И спички положили на место, глянь. Во-он, куда мамка всегда кладет, на припечек.

– Ладно, – сказал Шурка. – Молодцы, что осторожно. Но больше сами не трогайте. Помните, какой пожар был у Сычевых? То-то и оно.

Он жалел братьев и устыдился тотчас же своего сурового голоса. Но и к лампе их подпускать ни в коем случае нельзя.

– Вы хоть умылись или сразу за стол? – Шурка взял щербатую материну ложку, сел рядом с, братьями. Посмотрел на лица их: умылись вроде. Стал завтракать с ними.

Драники – еда не еда. Их надо есть прямо со сковородки, обжигаясь. В драниках всего и радости, что горячие: ни сытости, ни вкуса в них. Моет вечерами мать картошку, а Федька с Тимкой, меняясь, сдирая до крови пальцы, трут ее, неочищенную, на терке в большой развалистой чашке. Перемешав рукой истертое, мать отжимает картошку, оставляя в чашке сок. Сок отстаивается, на дне пальца на два-три оседает крахмал, верхний слой – мутная вода. Воду сливают, крахмал идет на кисель, а из отжима, добавив долю муки, мать печет хлеб и драники. Съел их горячих, штук пятнадцать, наелся не наелся, но живот полный. Скоро, правда, опять есть охота, но просят Шурка с братьями драников по воскресеньям, без них вроде и воскресенье не то, не отмечено. Для блинов муки нет, так хоть драники. И мать ест их с охотой…

– Шурка, ты за дровами поедешь? – спросил

Федька. – Возьми меня с собой, а? Я тебе пособлять буду. Помнишь, мы ездили с тобой