Уральский следопыт, 1982-09 - Журнал «Уральский следопыт»

под голову материны изношенные вконец валенки, накрывшись фуфайкой. Рядом сопел во сне Федька. Не открывая глаз, прижавшись спиной к теплому чувалу, Шурка дотягивал последние сладкие минутки, вздрагивая уже от мысли одной, что вот сейчас надо будет вставать и выходить на улицу. По запаху Шурка догадался, что мать ради воскресенья печет драники – оладьи из выжимок тертой картошки.

Отодвинув цветастую, стиранную много раз занавеску, скрывавшую лежанку печи, Шурка поднял голову. Семилинейная лампа висела на стене над столом, стоявшем в переднем углу под иконой. Фитиль лампы был прикручен: свету матери хватало от печи. Налево от двери, между стеной и печкой-голландкой, которую топили только по вечерам, на широкой скрипучей деревянной кровати под ватным одеялом спал Тимка. Заледенелые окна темны, и не понять ничего, что там, на улице.

Шурка взглянул на ходики, подвешенные на гвоздик в простенке меж окнами: стрелки показывали половину седьмого. Надо было подыматься. Вчера, после бани, Шурка лег сразу, чтобы хорошенько выспаться, он и выспался, чувствовалось, но все равно рано было для него. Да что там: зевай не зевай – никуда не денешься.

Завидуя братьям, Шурка слез с печи. Снял с голландки подсохшие валенки, обулся и, как был в белых бязевых подштанниках и такой же нательной рубахе, подошел к окну. Рамы окон двойные, зазоры между рамой и косяком проклеены полосками плотной бумаги, а все одно промерзают – на внутренних стеклах наледь в палец. Окна низкие, в метели сугробы чуть не но верхняя глазки заслоняют. По подоконникам канавки, чтоб вода стекала…

– Холодно, мам? – спросил Шурка, беря с кровати штаны и рубаху.

– Ой, студено, – кивнула мать, – аж потрескивает. А тихо. Месяц вызрел, полный – светло. И звезд много. Холодно, Шурка. Да и что ожидать – январь, самые морозы. Умывайся, садись, ешь. Или за быком сходишь сначала? Сколько уже? Семь скоро. И мне пора.

– За быком схожу, потом поем, – Шурка искал брючный ремень. Он умылся под рукомойником возле двери, пригладил руками волосы и стал одеваться. На рубаху надел пиджачок, на него – пальтишко, застегнул на все пуговицы и поднял воротник. Завязывая под подбородком тесемки шапки, Шурка повернулся к матери: не скажет ли она ему еще чего перед уходом, но та, занятая своими мыслями, молчала, стараясь закончить у печи утренние дела. Драники шипели на сковородке, мать переворачивала их.

Мать встала до шести. Затопив печь, она управилась на дворе: подоила сперва корову, вычистила у нее в стойле, у овец, поросенка. И все это в темноте, при том лишь свете, что попадал от луны и звезд в открытую на время дверь сарая. Дала всем корму, спустилась на речку, прорубь продолбила, а потом уж вернулась в избу, к печи, где догорали дрова и стояла на лавке квашни. Сейчас матери идти на работу, в телятник. И в телятнике печь растоплять, воду греть: холодной поить не станешь – простудятся. Подогретую – разбавлять на треть обратом, а после разносить но клеткам. Напоил – дели охапками сено, выбрасывай навоз. Пятьдесят голов закреплено за матерью – успевай поворачивайся, Вернется мать в обед, а в пятом часу – снова на ферму: вечерняя управка. И так каждый день. Летом пасет. Иной раз Шурка заменяет ее…

Пока Шурка возился с варежками, снизывая их: на вязаные шерстяные надевал верхонки, сшитые из истрепанных штанов, мать, опережая его, уже повязалась платком. Взявшись за скобу двери, приостановилась.

– Ну, я пошла, – сказала она. – Драники в печи, простокваша в кринке под лавкой. Ребятишкам накажи, чтоб не баловали. Лампу потуши. Да в бору поберегись, Шурка. А то лесиной зашибет или ногу рассечешь топором. Гляди.

Сена захвати навильник, пусть вволю поест бык. Побегу, заговорилась совсем…

– Ладно, – ответил Шурка, справляясь с рукавичками, – в первый раз, что ли, еду в лес, Или топора в руках не держал…

Мать притворила за собой дверь, а Шурка, дотянувшись, снял с гвоздика лампу, гася, дунул сверху в стекло, повесил на место и, оглянувшись по избе, почти следом за матерью вышел на крыльцо. Стараясь дышать носом, он прислонил ся плечом к столбцу, поддерживающему над крыльцом тесовый навес-козырек. Постоял немного, присматриваясь. Темное небо было в.звездах, ярко горели они, и большая полная луна зависла как раз над усадьбой Дорафеиных. Хорошо были видны ближайшие избы с желтыми, едва проступающими пятнами окон, деревья в палисадниках, дворы; бани, полузанесенные городьбы.

«Луна, а не месяц, – вспомнил Шурка слова матери. – Месяц – если нарождается он или на исходе. А сейчас – луна, полнолуние. Несколько дней так будет. Потом на ущерб пойдет».

Мороз хватал за лицо, ноздри слипались, когда Шурка втягивал воздух. Но ветра не было; В этом, отчасти, и спасенье было. А ежели при этаком морозе да еще и ветер, то хоть сорок одежек надевай, пронесет насквозь. Самый сильный мороз, знал Шурка из разговоров взрослых, на восходе. К полудню послабеет чуток, а вечером, с сумерками, накалится опять. Главное, в часы первые, как выбрался на улицу, сохранить тепло, набранное в избе, не думать о холоде, делая свое дело. А далее забудешься, привыкнешь как бы.

В тишине чутко слышен был каждый звук под ногой и полозом. Вот в обе стороны конюх Родион Мулянин широко растворил тесовые ворота конюшни, выпуская лошадей на водопой. Конюшня на краю деревни, и кони мимо огородов, чередой, мерно ступая след в след, побегут к Шегарке по тропе, пробитой еще по первому снегопаду, шумно фыркая и мотая заиндевелыми головами. А до того, как выпустить лошадей, конюх с пешней и совковой лопатой на плече ходил на речку продолбить-прочистить замерзшую за ночь длинную и узкую, как корытце, прорубь. Конюх просыпается одним из первых в деревне, вровень с доярками, а может, и пораньше: работы у него на конюшне хватает. Пока он идет от речки к конюшне, пока кони бегут к проруби, воду в проруби затянет тоненьким ледком. Теснясь и толкаясь, кони обступят кругом прорубь, продавят мордами ледок и долго будут пить, как бы процеживая, всасывая холодную воду едва раздвинутыми губами. Напившись, не направляемые никем, они привычно побегут обратно.

Шурка шагнул с крыльца и, подняв плечи, прижимая к бокам согнутые в локтях руки, скоро пошел по стежке, протоптанной наискось через Щегарку, где на повороте берега сровняло снегом, через Жаворонков огород и дальше мимо изб к колхозному скотному двору-бычнику, чтобы взять быка, намеченного бригадиром