Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

жизнью можно лишь будучи самым ярым приверженцем логики, в той же степени конкретное «я» Кьеркегора находится в тяжелой психологической зависимости от рефлексии. Эта маниакальная тяга к рефлексии возникает из-за серьезного отношения к своим возможностям. Поэтому основная задача состоит в том, чтобы избавиться от этих возможностей и быть не более, чем анонимной инкарнацией логики. Но творчество писателя – это всегда продукт определенной личности, кого-то обладающего именем, и если писатель хочет достичь этой желаемой анонимности публично и, так сказать, стать свидетелем своей собственной безымянности, то его имя должно скрываться за псевдонимом. Но всякий псевдоним угрожает занять место реального имени автора и таким образом завладеть самим автором. В результате один псевдоним сменяется другим, и едва ли удастся найти хотя бы две работы Кьеркегора, которые вышли бы под одним и тем же именем. За этой сменой псевдонимов, конечно, кроется эстетская игра с возможностью, той соблазнительной возможностью, которую сам Кьеркегор под именем «Виктор Эремита» представил в работе «Или – или».

И Кьеркегор, и Ницше знаменуют собой конец романтизма, конечно, каждый по-своему, но, несмотря на эти различия, в этом преодолении романтизма есть одна общая черта. Богатство жизни и мира, которое романтики рассматривали в терминах эстетической возможности, у Кьеркегора и Ницше не имеет эстетического контекста. То, что романтики воспринимали как эстетическую возможность, у Кьеркегора становится главной экзистенциальной проблемой. Для мира внутренней жизни и тех неизбежных обязательств, которые он налагает, возможность становится реальностью, а именно реальностью греха. У Ницше самым важным моральным и морально симптоматическим фактом становится искусство. Кьеркегор в некотором смысле является местью романтизма и расплатой за романтизм. Та эстетическая возможность, которую романтизм иронично использовал как предлог для самооправдания перед миром, у Кьеркегора находит свое отмщение и становится неизбежной внутренней реальностью, реальностью per se. Кьеркегор своей жизнью расплатился за долги, которые романтизм накапливал с беспечной самозабвенностью.

Фридрих фон Генц[106]

К 100-летней годовщине его смерти, 9 июня 1932 г.

Он пользовался ложью со страстью к правде.

Рахель Фарнхаген

Редко когда великий писатель оказывался так глубоко забыт. Когда, в середине 1830-х гг., Фарнхаген фон Энзе увековечила Генца в портрете, подводящем итог его жизни и труду, и когда немного позже Густав Шлезиер опубликовал первое собрание его произведений и писем, «Галльский ежегодник» даже тогда высказал мнение, что ничто, созданное Генцем, не спасет его от забвения, столь им заслуженного. Не стоит и критиковать его, утверждал этот ежегодник: он – в прошлом и забыт. И даже Рудольф Хайм, давая намного более объективную и беспристрастную оценку Генцу, находил, что его «сочетание литературных и политических талантов» – редкое для Германии – единственное, в чем состоит его значение для будущих поколений.

Это пренебрежение еще более примечательно, если учесть, что Генц был единственным представителем своего поколения и, что более важно, своего круга, игравшим активную роль в европейской политике. Он родился в Бреслау в 1764 г., учился у Канта в 1780-е гг., а затем переехал в Берлин, чтобы начать карьеру на прусской государственной службе. В Берлине он сначала подружился с Вильгельмом Гумбольдтом, затем вошел в тот кружок, что сложился вокруг Генриетты Герц и, позднее, вокруг Рахель Фарнхаген. Он принадлежал к тому поколению, которое осознанно переживало французскую революцию как триумф философии над историей. Быстрее, чем остальные в этом кружке, Генц сменил свой энтузиазм по поводу революции на более длительное восхищение статусом и исторической устойчивостью английской конституции. Он был первым, кто перевел Берка и, сделав это, заложил основания для консерватизма в Германии. Открытое письмо, которое он написал в 1797 г. Фридриху-Вильгельму III по случаю его восхождения на трон, призывая к свободе печати и праву гражданина выбирать себе любое ремесло, сделало Генца настолько непопулярным в Пруссии, что дальнейшая карьера для него была закрыта.

Поскольку он не хотел провести оставшуюся часть своей жизни в ранге военного советника, в 1802 г. он отправился в Вену, первоначально в качестве писателя «на вольных хлебах» – в качестве «волонтера», как он впоследствии это описывал, – на службу австрийскому правительству. До этого он съездил в Англию и укрепил те связи, которые уже были у него с английскими политиками. Он получал деньги от английского правительства за свою писательскую работу, и с этого времени уже никогда не мог избавиться от обвинений, что его можно купить.

По возвращении в Австрию, его главной целью стало объединить европейские правительства против Наполеона. Все его произведения этого периода – особенно знаменитые «Отрывки из современной истории европейского баланса сил» – лишь номинально обращены к европейским нациям, но той аудиторией, к которой он на самом деле обращался, были правительства, к которым он пока не имел никакого доступа. С 1812 г. он был верным и преданным сторонником Меттерниха и приверженцем австрийской политики реставрации. Он писал обоснования для мер государственной политики; он вел протоколы Венского конгресса; он был там неустанным посредником и тайным советником Меттерниха. Эту роль он продолжал играть на Карлсбадском конгрессе и более поздних конгрессах в Троппау и Лайбахе. Он стал консервативным пропагандистом статус-кво, жесточайшим противником свободы печати, самым умным сторонником тех, кто хотел забыть вклад народа в освободительные войны и отдать предпочтение кабинетной политике. Политика Меттерниха, политика спокойствия любой ценой, праздновала лишь кратковременные победы. Восстания в Испании, Италии и Греции и Июльская революция во Франции, как представляется, сделали труды всей жизни Генца иллюзорными.

Когда Генц умирал в 1832 г., он знал, что сражался за проигранное дело, что «дух времен окажется сильнее», чем он и те, кому он поставил себя на службу, что «искусство способно не больше чем политическая власть… замедлить вращение мирового колеса». Дух времен, который Генц так страстно ненавидел, был сильнее, чем искусство дипломата и власть государственного деятеля. В своей защите правительств Генц воевал против двух врагов, ни один из которых так и не одержал победы в его время, но которые неофициально определяли жизнь той эпохи. Этими двумя были либерализм и консерватизм.

Либерализм и его «коварное утверждение, что каждый может рассматривать свой разум как источник права», означал для него анархию, конец морального и политического мирового порядка. Он противопоставлял этому либерализму «феодализм, хотя бы посредственного порядка», представлявшийся ему в романтической формулировке его друга Адама Мюллера. Но консерватизм тоже не мог считать его своим, ибо он использовал его только как контраст всему, что имело привкус реформ. Он не отстаивал его сам по себе, но использовал только как средство для