Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

Свидетельствование принимает форму истинного сострадания к жизни другого. Быть свидетелем множества жизней и множества событий – единственное оправдание и подлинная причина этой неразборчивости и тем самым салонного общества как такового.

Катастрофа 1806 г. была также катастрофой и для этого общества[114]. Общественные события, масштабы общей беды, более не могли умещаться в частной сфере. Личное снова отделилось от публичного, и то из интимного, что оставалось «известным», становилось сплетнями. Возможность жить без социального статуса в качестве «воображаемой романтической личности, которой может быть придан истинный gout!»[115] была утрачена. Рахель никогда больше не смогла быть центром представительного кружка, не представляя никого, кроме себя. Уже в 1808 г. Гумбольдт писал из Берлина жене, что Рахель в полной изоляции. «Что стало с нашим временем, – писала Рахель Паулине Визель в 1818 г., – когда мы были все вместе. Оно погибло, утонуло, как корабль, унося с собой прекраснейшие сокровища жизни, величайшие радости жизни».

Салоны не прекратили свое существование; но они формировались вокруг иных людей, людей со статусом и именем. Наиболее известны из них салоны тайного советника Стагеманна, графини Фосс и князя Радзивилла. Их часто посещали Адам Мюллер[116], Генрих фон Клейст, Вильгельм фон Гумбольдт, Ахим фон Арним, Фердинанд фон Шилль. Эти собрания имели характер тайных патриотических лиг и вследствие этого были крайне закрытыми. Типичным для них было то, что, наряду с земельной аристократией, на первых ролях в них снова была высшая государственная бюрократия и старшее поколение. До этого времени государственные служащие не в состоянии были выдерживать социальную конкуренцию с еврейскими салонами Берлина. Адам Мюллер задал интеллектуальный тон для старшего поколения с его консерватизмом. Арним, Мюллер, Клеменс Брентано – младшее поколение романтиков, родившихся около 1780 г. и бывших на десять-пятнадцать лет младше членов кружка Рахель, определяли физиогномику берлинского общества после 1809 г. В соответствии с выраженным политическим характером этих новых салонов, они не удовлетворялись тем, чтобы быть просто салонами. Вместо этого они искали ту форму, которая могла сильнее объединить членов кружка. Первой попыткой в этом направлении был певческий кружок Цельтера, «в котором мужчины из всех классов респектабельного берлинского общества собирались вместе, чтобы культивировать певческое искусство и поддерживать национальную идею»[117]. Таково было происхождение этого странного сочетания, встречающегося только в Германии – патриотизма и мужских товариществ для исполнения песен. Первоначально, однако, эта связь была только маскировкой того, что на самом деле было политическим клубом во избежание правительственных запретов. Вильгельм фон Гумбольдт писал в 1810 г.: «Сегодня я был в певческом кружке Цельтера, но дела там обстоят слишком серьезно, не позволяя заняться пением».

«Христианско-германское застольное общество» было прямым наследником этого певческого кружка, и в него входили некоторые из тех же лиц. Основателем общества был Арним, а Брентано, Клейст и Адам Мюллер состояли в нем, наряду с представителями аристократии и высших военных и бюрократических рангов. Это породило странную переходную организацию, в которой романтические и прусские элементы на краткое время объединились. Застольное общество имело устоявшиеся законы и было почти клубом. Романтический элемент был представлен там посредством необычного института. Это было правило о том, что на каждом собрании должен зачитываться серьезный рассказ, «подробно излагающий малоизвестный случай, демонстрирующий патриотическую верность и отвагу»[118]. Сразу же после этого рассказа шло его комическое переложение, придававшее ему иронический или гротескный поворот. Это романтическое побуждение трактовать серьезное иронически по-прежнему терпели в группе. Главным требованием к членству в ней было то, чтобы кандидат не был «евреем, французом или филистером». Это сведение вместе евреев, французов и филистеров, на первый взгляд, кажется странным. Но оно показывает – кроме предсказуемого антисемитизма аристократии и предсказуемой враждебности к французам патриотов, – что все три группы являются представителями Просвещения. Карл-Август фон Харденберг, из-за его реформаторских инициатив, был образцом филистера; Гете – образцом не-филистера. Все, что мы знаем об антифилистерской идеологии этого общества, может быть обнаружено в эссе Брентано «Филистер до истории, в ней и после нее». Из него мы узнаем, что филистеры «презирают старинные народные праздники и легенды и все, что, каким-то образом спасшись от наглости современных нравов, поседело от времени», что «они постоянно заняты уничтожением всего, что придает их родине особый, уникальный характер». Они называют Природой все, что попадает в круг их зрения, или, скорее, в квадрат их зрения, потому что они могут понимать только четырехсторонние вещи… Прекрасный пейзаж, говорят они, ничего, кроме транспортных магистралей! Они предпочитают Вольтера Шекспиру, Виланда Гете, Рамлера Клопштоку; Фосс их любимец на все времена. Франция считалась классической страной Просвещения, а евреи были целиком обязаны Просвещению и его вере в равные права для всех людей аргументацией в пользу социальной эмансипации и требованием равенства евреев как граждан. В «Застольное общество» также не допускались женщины, что можно понимать как прямой протест против предшествовавших ему салонов. Общей характеристикой стиля этих собраний было то, что они проводились днем во время обеда, в отличие от салонов, собиравшихся во время вечернего чаепития или позже. Это существенная разница – пить пиво или чай. Для прусской аристократии этот странный союз романтизма и прусского патриотизма пришел к естественному концу в ходе освободительных войн, а для романтиков – в романтических обращениях в католицизм.

Салон Фарнхагенов в 1820-е гг. более не представлял интеллигенцию. Рахель Левин, в качестве фрау Фарнхаген фон Энсе, стала членом общества, и ее социальные контакты были этим в сущности предопределены. Она это остро осознавала. Она по-прежнему поддерживала некоторые важные дружеские отношения, – в том числе и с Генрихом Гейне, – и некоторые важные фигуры того времени по-прежнему находили ее восхитительной. Но ее в сущности привычные приглашения более не имели какого-то особого значения. Когда Рахель умерла, ее первый салон уже двадцать пять лет как распался. Судьба одних его членов неизвестна; другие перешли в «Застольное общество»; третьи обратились в католицизм; лучшие из них, такие как принц Луи и Александр фон дер Марвиц, погибли в войнах. Единственной, кто оставалась с ней, была та, что с самого начала стояла вне любого интеллектуального, политического или социального порядка: Паулина Визель. Единственным, оставшимся для Рахель от старого салона, было то, что всегда существовало вне общества.

Эмансипация женщин[119]

Эмансипация женщин в определенной степени стала фактом: почти все профессии открыты для современной женщины, которая пользуется теми же социальными и политическими правами, что и мужчина, включая право избирать и быть избранным. Несмотря на эти огромные достижения, ограничения, накладываемые на женщин – особенно в браке, где