Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

инспекторов и следователей… но в нее входят также и судьи высокого и наивысшего ранга, с бесчисленным, неизбежным в таких случаях штатом служителей, писцов, жандармов и других помощников, а может быть, даже и палачей». Он нанимает адвоката, который сразу рассказывает ему, что единственно разумный поступок – приспособиться к существующим условиям и не критиковать их. Он обращается к тюремному капеллану за советом, и капеллан проповедует скрытое величие системы и призывает не искать правды: «вовсе не надо все принимать за правду, надо только осознать необходимость всего». «Печальный вывод, – сказал К. – Ложь возводится в систему».

Сила машинерии, в которую угодил К. в «Процессе», состоит в этой видимости необходимости, с одной стороны, и в преклонении людей перед необходимостью – с другой. Ложь ради необходимости преподносится как что-то возвышенное; и человек, который не подчиняется машинерии, даже если подчинение может означать его смерть, считается грешником, нарушившим некий божественный порядок. В случае К. подчинение достигается не силой, а нарастающим чувством вины, причиной которого было необоснованное обвинение. Это чувство, конечно, основано в конечном счете на том факте, что ни один человек не свободен от вины. И так как у К., вечно занятого банковского служащего, никогда не было времени подумать над такими общими вещами, ему приходится изучать некоторые незнакомые области своего «я». Это, в свою очередь, приводит его в замешательство, к ошибочному принятию организованного и порочного зла окружающего мира за некое необходимое выражение той общей вины, которая безвредна и почти невинна по сравнению со злом, которое возводит ложь в систему и злоупотребляет даже оправданным человеческим смирением.

Таким образом, чувство вины, которое овладевает К. и начинает развиваться в нем, изменяет и подчиняет свою жертву, пока та не готова будет предстать перед судом. Это чувство делает его способным войти в мир необходимости и несправедливости и лжи, играть роль согласно правилам, приспосабливаться к существующим условиям. Это внутреннее развитие героя – его education sentimentale – образует второй уровень истории, который сопровождает функционирование бюрократической машины. События внешнего мира и внутреннее развитие окончательно совпадают в финальной сцене – казни, беспричинной казни, которой К. подчиняется без борьбы.

Характерная черта нашего восприимчивого к истории столетия состоит в том, что его худшие преступления совершались во имя некоторого рода необходимости или во имя (а это одно и то же) «волны будущего». Людям, которые подчинялись этому, которые отказывались от своей свободы и права действовать, даже расплачиваясь жизнью за собственные заблуждения, нельзя сказать ничего более милосердного, чем слова, которыми Кафка завершает «Процесс»: «Сказал он так, будто этому позору суждено было пережить его».

То, что «Процесс» Кафки подразумевает критику довоенного австро-венгерского бюрократического режима, многочисленные и конфликтующие народы которого управлялись однородной иерархией чиновников, стало понятно сразу по выходе романа. Кафка, служащий в страховой компании и верный друг многих восточноевропейских евреев, которым он добывал разрешения остаться в стране, был хорошо знаком с политическим положением в своей стране. Он знал, что человек, попавший в бюрократическую машину, уже был обречен; и что невозможно ожидать справедливости от судебных процедур, в которых интерпретация закона связана с применением беззакония, а хроническое бездействие исполнителей компенсируется бюрократической машиной, чей бездушный автоматизм обладает преимуществом окончательного решения. Но публике двадцатых бюрократия не казалась достаточным злом, чтобы объяснять ужас и кошмар, выраженные в романе. Людей больше пугала сказка, чем быль. Поэтому они искали другие, внешне более глубокие толкования, и они находили их, следуя моде времени, в мистическом описании религиозной реальности, выражении жуткой теологии.

Причина такого ошибочного толкования, которая, по моему мнению, столь же фундаментальна, хотя и не столь груба, как и непонимание психоаналитических толкований, кроется в самом творчестве Кафки. Кафка действительно изображает общество, которое создается как замена Богу, и он описывает людей, рассматривающих законы общества так, словно это божественные законы, которые человек не в состоянии изменить. Другими словами, в мире, в который пойманы герои Кафки, зло состоит как раз в его обожествлении, его притязаниях на представление божественной необходимости. Кафка хочет разрушить этот мир, обнажая его омерзительную скрытую структуру, сталкивая реальность и видимость. Но современный читатель, или по крайней мере читатель двадцатых, которого восхищают сами парадоксы и притягивают простые контрасты, больше не желает прислушиваться к разуму. Его понимание Кафки больше говорит о нем, чем о Кафке – говорит о его соответствии этому обществу, даже если это соответствие «элиты»; и он совершенно серьезен, когда дело касается сарказма Кафки по поводу ложной необходимости и необходимой лжи в качестве божественного закона.

Следующий великий роман Кафки «Замок» возвращает нас в тот же самый мир, который на этот раз мы видим не глазами кого-то, кто в итоге подчиняется необходимости и кто узнаёт о своем правительстве, только потому что оно обвиняет его, но глазами совсем другого К. Этот К. приходит сюда по собственной воле, как посторонний, и хочет реализовать вполне определенную цель – обосноваться, стать гражданином, построить свою жизнь и жениться, найти работу и стать полезным членом общества.

Выдающаяся черта К. из «Замка» состоит в том, что его интересуют только универсалии, те вещи, на которые все люди имеют естественное право. Но пока он не требует большего, совершенно очевидно, что он не удовлетворится меньшим. Он достаточно легко соглашается со сменой профессии, но занятие, «постоянную работу», он называет своим правом. Трудности у К. начинаются потому, что только Замок может выполнить его требования; и Замок сделает это только как «милость» или если он согласится стать его секретным сотрудником – «только внешне считаться работником Деревни, а на самом деле всю свою работу согласовывать с указаниями из Замка, передаваемыми Варнавой», посыльным Замка.

Поскольку его требования не более чем неотчуждаемые права человека, он не может принять их как «проявление милости Замка». В этот момент вмешиваются деревенские жители, они пытаются убедить К., что у него нет опыта и он не знает, что вся жизнь управляется милостью и немилостью, благословением и порицанием, которые столь же необъяснимы и опасны, как удача и неудача. Быть правым или неправым, пытаются объяснить ему они, – это часть «судьбы», которую невозможно изменить, а можно лишь исполнить.

Странность К. таким образом получает дополнительное значение: он выглядит странным не только потому, что он «не принадлежит деревне и не принадлежит Замку», но и потому, что он единственный нормальный и здоровый человек в мире, где все человеческое и нормальное – любовь, работа и дружба, – отобрано из рук человека, чтобы стать даром, преподнесенным извне – или, как говорит Кафка, сверху. Судьба ли, благословение ли, проклятие ли, это нечто