Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

Шлейермахером. Какой была общая атмосфера Лиги, мы, однако, можем понять из ремарки Фридриха Шлегеля Каролине Шлегель, сделанной годами позже. «Связь Шлейермахера с Генриеттой Герц разрушает его самого и для меня, и для нашей дружбы… Они раздувают тщеславие друг друга. Там нет никакой настоящей гордости, но только глупое опьянение, как на какой-то варварской попойке. Они гордятся собой из-за каждого малого проявления добродетели, каким бы ничтожным оно ни было. Ум Шлейермахера увядает. Он теряет ощущение того, что является действительно великим. Короче говоря, это проклятое копание в мелких чувствах приводит меня в ярость!»

Примерно пять лет спустя после основания Лиги Добродетели репутация Рахель Левин начала расти. Ее кружок был первым, дистанцировавшимся от Просвещения и продемонстрировавшим возникающее сознание нового поколения, находившего свой способ самовыражения в почитании Гете. Рахель установила в Берлине культ Гете, фундаментально отличавшийся от такового у романтиков. Характерным для иенского общества, в центре которого находились два брата Шлегель и Каролина Шлегель, было то, что каждый его член считал себя и всех остальных членов гениями, и что Гете был прототипом и образцом гения. Роль Гете в берлинском кружке была только в том, что он выражал то, что чувствовали все остальные: он был их представителем. Исполненные духа Гете, люди самых разных классов собирались у Рахель. Они создали кружок, «за вступление в который принцы, послы иностранных государств, художники, ученые и предприниматели, графини и актрисы соперничали с одинаковым рвением; и в котором каждый из них обретал ровно столько, сколько мог сам создать благодаря своей развитой личности», – писал Бринкман, шведский посол в Берлине Фарнхагену после смерти Рахель[110]. Условием принятия, таким образом, была «развитая личность». Это с самого начала исключает ту идею, что достижения или положение в обществе могут обеспечить членство в салоне. Если бы перед нашим взором прошли те, кто был завсегдатаем «чердака» Рахель в 1790-е гг., то мы бы увидели, насколько широк был диапазон возможностей и в какой степени они часто удерживались вместе только благодаря gout[111] Рахель. Наряду с еврейским врачом Давидом Фейтом там был фон Бургсдорф, бранденбургский дворянин, проводивший время с тем рафинированным дилетантизмом, который с незапамятных времен считался привилегией аристократии, но теперь, в качестве средства самосовершенствования, обрел новую ценность. Петер фон Гвалтьери, принадлежащий к придворным кругам, не написал в своей жизни ни строчки и не предлагал ничего, кроме своего личного очарования – желанный в обществе талант. Рахель включала его в число «четырех пустых личностей». Как он нашел путь к ней? «Он был способен испытывать большие страдания, чем кто-либо, кого я знала, ибо он просто не мог их выносить». Еще там был Ганс Генелли, молодой архитектор, отличавшийся трудноописуемой смесью застенчивости, иронии и безупречной чистоплотности, того шарма, который придавал легкость и изящество самым серьезным вещам. И знаменитая актриса Унзельман, которую любили все; и Генриетта Мендельсон, о которой Шлегель сказал, что «ее прекрасная душа была бы более прекрасна, если бы не была столь преувеличенно и исключительно прекрасна»; богемская графиня Жозефина Пахта, бросившая своего мужа и восемнадцать лет жившая с простолюдином; графиня Каралина Шлабрендорф, иногда носившая мужскую одежду и ездившая в Париж вместе с Рахель, когда ожидала внебрачного ребенка. Затем Фридрих Генц; Паулина Визель, любовница принца Луи-Фердинанда; Кристель Айгенсатц, актриса и любовница Генца. Фридрих Шлегель, Шлейермахер, Гумбольдт, Жан-Поль и другие важные фигуры также иногда появлялись, но они не были характерны для общей атмосферы и характера этого кружка.

Самообразование было крайне важно для тех, чьи общественные традиции были расшатаны. Этим процессом отделения были захвачены не только молодые дворяне, просвещенные буржуазными учителями и отчужденные от идеалов своего класса, которые в то же время не могли отождествлять себя со средним классом, но также и недавно эмансипированные евреи, по-прежнему не имевшие достаточно времени, чтобы сформировать новую традицию. И те и другие, следовательно, были должны обращаться к собственным жизням. Почитание и высокая оценка женщин, задокументированная для этого салона, является результатом принятия всерьез частной жизни, той сферы, которая представляется по природе более близкой женщине, чем мужчине, что было представлено публике в почти бесстыдном виде в «Люсинде» Шлегеля.

Первоначально в Тугенбунде Генриетты Герц эта нескромность направлялась наглядным идеалом, а именно добродетелью, – хотя у Вильгельма фон Гумбольдта этот идеал совершенно бледнеет перед интересом к «интересному человеческому существу». Теперь, в 1790-е гг., этот интерес становится всеобщим. Тем самым все личное приобретает публичный характер, а все публичное становится личным. (Даже сегодня мы говорим в тональности, одновременно публичной и частной, о женщинах, ставших в это время известными по своим именам: Рахель, Беттина, Каролина). Можно было быть нескромным, потому что в частной жизни отсутствовал элемент интимности, поскольку частная жизнь сама приобрела публичное, объективное свойство. Но тем самым из сферы личного насильственно изгонялся не столько индивид и его индивидуальность, сколько его жизнь. «Но для меня сама жизнь была задачей», – писала Рахель, что очень похоже на Вильгельма фон Гумбольдта, сказавшего о себе в автобиографии, что его «истинной сферой была сама жизнь». Из такого отношения возникает та личная историчность, когда человек превращает свою жизнь в последовательность объективных событий, какими бы они ни были. Если мы, вместе с Рахель, назовем эту объективацию личного «судьбой», то сможем увидеть, насколько сравнительно нова эта категория, которую мы сегодня воспринимаем как нечто само собой разумеющееся. Судьба там, где собственная жизнь историзируется, или, как говорит Рахель, «когда человек знает, какова его судьба». Благороднейшим примером такой историзированной жизни является жизнь Гете, чьи труды – «фрагменты великой исповеди». «Гете и жизнь для меня всегда одно и то же; я прокладываю себе путь в них обоих».

В этом внимании к жизни личности забыт носитель этой жизни; отсюда недостаточная разборчивость. В результате, к примеру, имеет место обширная переписка, содержащая бесчисленные личные детали, которую Рахель вела с некоей Ребеккой Фридляндер[112], которую сама Рахель описывала как «претенциозную и неестественно бедную духом»[113]. Но эта бедная духом личность была несчастна, и ее несчастье, ее боль, были как будто более реальны, чем она сама. Единственным «утешением» было то, что случившееся сохраняется в сообщении о нем. «Утешение ужасно! – Рахель писала Фридляндер, – но Ваша задача в том, чтобы передать Вашу боль наиболее сочувствующему сердцу». Так можно приобрести себе свидетеля, свидетеля, который может подтвердить вашу реальность, когда исчезло всякое уважение со стороны общественности. «Пусть это будет Вашим утешением за тот ужас, что вы испытали: что есть живое существо, являющееся любящим свидетелем Вашего существования…».