Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

поддержания «баланса». Он пытался увековечить статус-кво, приостановить ход истории для того, чтобы создать «стабильную систему», в которой традиция и разум существовали бы в равновесии. Когда он оставлял свою жизнь писателя «на вольных хлебах» для достижения конкретных целей на службе конкретного государства, он связал свою судьбу с реальностью – и, следовательно, оказался против Просвещения и возможного «триумфа философии над историей». Но он выступал столь же решительно против романтизма, чей мир казался ему иллюзорным. В качестве корректива высокомерию разума он выставлял «человеческую слабость», а в качестве корректива консерватизму, принципу легитимности, настаивал на том, что этот принцип не «абсолютен», но «рожден во времени», «подхвачен временем» и должен быть «изменяем временем». Он не поддерживал ни тот, ни другой принцип, но полностью посвящал свои усилия «великолепному старому миру», свидетелем упадка которого он был. Этим «великолепным старым миром» была Европа. Он остался незатронутым патриотизмом, новым национальным чувством, которое ненадолго сделало союзниками умирающий феодализм и новых либеральных прусских патриотов.

Не было совпадением то, что первым вступила в спор с Генцем либералка Фарнхаген. Способ аргументации Генца шел от Просвещения; его образ жизни был характерен для раннего романтизма. Оба эти фактора делают его принадлежащим тому поколению, от которого он, как представляется, отворачивался, когда делал выбор в пользу реальности, поколению Вильгельма Гумбольдта и Фридриха Шлегеля. И действительно, он никогда полностью не отворачивался от старых друзей – от Гумбольдта не больше, чем от Рахель Фарнхаген или Паулины Визель. Несмотря на свою дружбу с Адамом Мюллером, он не обратился в католицизм и не пережил никакой сопоставимой внутренней перемены. Он мог жить в мире венской дипломатии, но в той мере, в какой он хотел быть понятым, он обращался к либеральному интеллектуальному миру, против чьей политической инкарнации он сражался. Как писал Рудольф Хайм, «он продолжать жить как Мирабо, но начал думать как Берк». Его виртуозность состояла в способности быть иным человеком, чем требовало дело, которое он отстаивал. Он не понимал, что жизнь человека Просвещения, каким он был, требовала политики Просвещения (в то время – либеральной политики). Для него политика была всего лишь искусством управления государствами и населением, искусством, которым либералы занимались поверхностно, как дилетанты, а романтики – как жертвы собственных иллюзий.

Вся критика в адрес Генца исходит из базового допущения, что политика есть дело характера, принципа. Это именно то, чем для Генца политика не была. Генрих фон Штайн называл его «человеком с гнилым сердцем и высохшим мозгом», возражая, иными словами, против самих принципов его политики. С другой стороны, его друг Адам Мюллер, бывший в полном согласии с принципами политики Австрии, тем не менее всегда взывал к «чему-то лучшему в нем». Его принципы, полагал Мюллер, не могут согласовываться с его жизнью. Генц расценивался как величайший эгоист, как «живой принцип гедонизма» («Галльский ежегодник»), и его труд – как находящийся в распоряжении каждого, кто заплатит названную им цену. В более объективных портретных характеристиках он иногда предстает как кавалер из XVIII в., иногда как «воплощенный дух Люсинды»[107]. Вся эта критика направлена на неоднозначность характера Генца, но бьет мимо цели, поскольку не в состоянии понять причину этой неоднозначности, не понимая того, что он не «лицемер». Рахель Фарнхаген, остававшаяся верной ему, несмотря на все личные разочарования, которые испытала с ним, признавала это, когда неоднократно говорила о его невероятной «наивности».

К концу своей жизни Генц написал подлинную апологию своей политической деятельности. На вызов Амалии Имхоф, женщины, которую он очень любил в юности, он ответил своей «политической исповедью».

«Мировая история, – писал он, – является постоянным переходом от старого к новому. В этом никогда нескончаемом цикле вещей все саморазрушается, и созревший плод падает с породившего его растения. Но чтобы этот цикл не привел к быстрой гибели всего существующего и также всего справедливого и доброго, должно быть, наряду с большим и в конечном счете всегда превосходящим числом тех, кто трудится, чтобы принести новое, меньшее число тех, кто пытается сохранить старое и сдержать половодье времен, не желая и не будучи в состоянии полностью удержать его в старых берегах. В эпохи больших гражданских потрясений, таких как наша, соперничество между этими двумя партиями принимает страстную, чрезмерную, часто дикую и деструктивную форму. Принцип, однако, остается тем же, и лучшие силы обеих сторон знают, как защититься от глупостей и ошибок своих союзников. Когда мне было двадцать пять лет, я сделал свой выбор. Ранее, под влиянием современной немецкой философии, а также, несомненно, новых открытий в области политической науки, которая, однако, была все еще очень чужда мне в то время, я осознал, с полной ясностью с начала французской революции, какой будет моя роль. Сначала я почувствовал, позднее понял и осознал, что я в силу наклонностей и способностей, которыми наделила меня природа, призван быть защитником старого и противником нововведений».

Генц здесь оправдывает себя, апеллируя к той роли, которая выпала ему в реальности, но в то же время в этом самооправдании он дистанцируется от мира, в котором играл определенную роль. Как чистый наблюдатель мира, он назначает себе место в нем. Он не стремится дать объяснение какой-либо стороне, но только себе или, скорее, той роли, которую он играл.

Можно ли вообще успешно найти место в мире, в реальности, это один из главных вопросов, поднятых ранним романтизмом, который оказал формирующее влияние на поколение Генца.

Отрыв фантазии от реальности, увлечение воображения бесконечными возможностями объясняет крах жизни Фридриха Шлегеля. Напротив, подлинное взаимодействие с миром, хотя бы только в форме экспериментирования, дало Гумбольдту шанс на успех; ибо, экспериментируя с собой и с миром, Гумбольдт вырвался на свободу от себя и своих чисто фантазийных импульсов. Он дал миру возможность застать себя врасплох. Генц отдавал себя миру прямо и непосредственно, и тот поглощал его. Его гедонизм был только открывавшимся ему наиболее радикальным способом дать миру поглотить себя; действительно, его отношением к себе было «наслаждение самим собой». Даже его собственное эго было реальностью, которую он не контролировал, но которой мог покориться. Его «величайшей виртуозностью» было «наслаждение самим собой». Эта тотальная пассивность и есть причина того, что его можно было назвать «воплощенным духом „Люсинды“».

Сам Генц называл это бытие-поглощенным-миром своей «неограниченной восприимчивостью». Он писал Рахель Фарнхаген: «Знаешь ли ты, дорогая, почему между нами развилась такая великая и совершенная связь? Ты – бесконечно созидающее существо, а я – бесконечно восприимчивое. Ты – великий мужчина; я – самая женственная из всех когда-либо живших женщин.