Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

мистическое, нечто, что человек может получить или отвергнуть, но никогда не может создать. Соответственно, стремление К., далеко не обыкновенное и очевидное, на самом деле оказывается исключительное и скандальное. Он сражается за минимум, словно это что-то, что образует сумму всех возможных требований. Для деревенских жителей странность К. состоит не в том, что он лишен самого необходимого в жизни, а в том, что он требует этого.

Упрямая целеустремленность К., однако, открывает глаза некоторых деревенских жителей; его поведение учит их, что, возможно, за права человека стоит сражаться, что правила Замка – это не божественный закон и, следовательно, могут быть оспорены. Он заставляет их увидеть, как там говорят, что «люди, которые пережили то, что пережили мы, которые охвачены таким же страхом… которые дрожат от каждого стука, не могут смотреть на вещи прямо». И они добавляют: «Как нам повезло, что ты пришел к нам!» Борьба чужака, однако, не приводит ни к чему, кроме того, что он становится примером. Его борьба заканчивается смертью от изнеможения – вполне естественная смерть. Но так как он, в отличие от К. из «Процесса», не принимает все, что происходит, за необходимость, после него не остается никакого стыда.

Читатель Кафки, весьма вероятно, проходит через стадию, когда он склонен считать кошмарный мир Кафки тривиальным, хотя, возможно, психологически интересным прогнозом грядущего мира. Но этот мир уже наступил. Поколение сороковых, а особенно те, кто имел сомнительное удовольствие жить при самом кошмарном режиме в истории, знает, что ужас, описанный Кафкой, вполне удовлетворительно показывает истинную природу того, что называется бюрократией: замена правления администрированием, а законов – произвольными указами. Мы знаем, что построения Кафки не были просто ночным кошмаром.

Если бы описание Кафкой этой машинерии действительно было пророчеством, это было бы настолько же заурядным, как все остальные бесчисленные предсказания, которые преследуют нас с начала века. Шарль Пеги, которого часто принимали за пророка, однажды заметил: «Детерминизм, насколько его вообще можно представить… вероятно, является не более чем законом остатков». Эта фраза указывает на глубокую истину. Поскольку жизнь – это упадок, который неминуемо ведет к смерти, ее можно предсказать. Только спасение, а не погибель, происходит неожиданно, поскольку только спасение, а не погибель, зависит от свободы и воли людей. Так называемые пророчества Кафки – это не что иное, как трезвый анализ базовых структур, которые сегодня стали очевидными. Эти губительные структуры укрепились, а процесс разрушения ускорился, благодаря вере, почти повсеместной в его время, в необходимый и автоматический процесс, который должен принять человек. Слова тюремного капеллана из «Процесса» обнажают веру бюрократов как веру в необходимость, из-за которой им самим показано быть функционерами. Но будучи функционером необходимости, человек становится агентом естественного закона гибели и тем самым сводится к естественному инструменту разрушения, который может быть усовершенствован посредством извращенного использования человеческих способностей. Как дом, который покинули люди, естественным образом постепенно разрушается, что в каком-то смысле присуще всем результатам труда человека, так и мир, созданный людьми и управляемый согласно человеческим, а не естественным законам, скоро снова станет частью природы и последует закону разрушения, когда человек сам решает стать частью природы, слепым, хотя и точным инструментом ее законов, отрекаясь от своей высшей способности создавать законы и даже предписывать их природе.

Если прогресс считается неизбежным сверхчеловеческим законом, который охватывает все периоды истории, в чьи сети неизбежно попалось человечество, тогда прогресс действительно лучше всего представлен и точнее всего описан в следующих строках из последней работы Вальтера Беньямина:

Ангел истории… взор его обращен в прошлое. Там, где появляется цепь наших событий, там он видит сплошную катастрофу, которая непрерывно громоздит друг на друга развалины и швыряет их к его ногам. Он хотел бы задержаться, разбудить мертвых и вновь соединить разбитое. Но из рая дует штормовой ветер, такой сильный, что попадает в крылья ангела и он не может их прижать. Этот ветер неудержимо гонит его в будущее, ангел поворачивается к нему спиной, а гора развалин перед ним вырастает до неба. То, что мы считаем прогрессом, и есть этот ветер[121].

Несмотря на последующее подтверждение того, что кафкианский кошмар был реальной возможностью и в действительности даже превзошел те злодеяния, которые он описывает, мы все еще испытываем при чтении его романов и рассказов весьма отчетливое чувство нереальности. Во-первых, его герои, у которых нет даже имени, часто представлены просто инициалами; конечно, это не реальные люди, у них нет всего того множества характерных черт, которые вместе образуют реального человека. Они приходят в общество, где у каждого есть назначенная ему роль и работа, а их собственное отличие состоит только в том, что их роль неопределенна, и они не могут найти определенного места в мире работающих. И все это общество, будь то мелкий люд, как простолюдины в «Замке», которые боятся потерять свою работу, или большое начальство, как чиновники в «Замке» и в «Процессе», стремятся к какому-то сверхчеловеческому совершенству и живут, полностью отождествляя себя со своей работой. У них нет никаких психологических качеств, потому что они не более чем работники. Когда, например, в романе «Америка» старший портье гостиницы принимает одного человека за другого, он говорит: «Какой же я старший портье, если путаю людей! За тридцать лет службы у меня еще ни разу не случалось путаницы». Ошибиться – значит потерять работу; таким образом, он не может признать даже возможность ошибки. Работники, которых общество заставляет отрицать человеческую способность ошибаться, не могут оставаться людьми, а должны действовать так, словно они сверхлюди. Все служащие, чиновники и функционеры у Кафки очень далеки от совершенства, но они действуют, исходя из одного и того же допущения полной компетентности.

Обычный писатель может описать конфликт между чьими-то функциями и личной жизнью; он может показать, как работа поглотила личную жизнь человека или как его личная жизнь – семья, например, – вынудила его отказаться от всех человеческих черт и выполнять свою функцию, словно он не человек. Кафка показывает нам сразу результат этого процесса, потому что важен только результат. Полная компетентность служит двигателем машинерии, в которую пойманы герои Кафки, которая сама по себе бесчувственна и разрушительна, но работает бесперебойно.

Одна из главных тем рассказов Кафки – это устройство этой машинерии, описание ее работы и попыток героев разрушить ее ради простых человеческих добродетелей. Эти безымянные герои не простые люди, которых можно найти и встретить на улице, а образцы «простого человека» как идеала человека; таким образом, предполагается, что они должны предписывать нормы обществу. Как «маленький человек» в фильмах Чаплина,