Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

котором индивиды ожидали от жизни справедливую долю событий и впечатлений и никогда не получали их в достатке, были те великие люди, гений и исключительность которых в глазах того же мира представляли удивительное и непостижимое воплощение чего-то сверхчеловеческого, что можно было бы назвать судьбой (в случае Наполеона), или историей (в случае Гегеля), или Божьей волей (в случае Кьеркегора, который верил, что Бог выбрал его, чтобы он служил примером), или необходимостью (в случае Ницше, который объявил себя «необходимостью»). Самой высокой идеей человека была идея, что человек – это миссия, предназначение которой он должен исполнить. Чем грандиознее миссия, тем выше человек. Все, чего человек, рассматриваемый как воплощение чего-то сверхчеловеческого, мог достичь было amor fati (Ницше), любовь к судьбе, сознательная идентификация того, что может с ним произойти. Величия больше не ищут в сделанной работе, его ищут в самой персоне, гений больше не мыслится как дар, ниспосланный богами людям, которые по сути остаются теми же. Сама персона становится воплощением гения и таким образом больше не имеет отношения к простой морали. Кант, который был в высшей степени философом французской революции, все еще определяет гений как «врожденную способность души (ingenium), посредством которой природа дает искусству правила». Я не согласна с этим определением и думаю, что гений – это в большей степени способность, с помощью которой человечество отдает правила искусству. Но это не имеет отношения к сути дела. В кантовском определении, а также как в его более полном объяснении, сильнее всего поражает полное отсутствие пустого величия, которое за весь XIX в. сделало из гения предвестника сверхчеловека, некоего монстра.

Кафка кажется столь современным и в то же время столь странным среди современников в довоенный период именно потому, что он отказался участвовать в любых событиях (например, он не хотел, чтобы женитьба «случилась» с ним, как это происходит с большинством), он не любил мир, данный ему, не любил природу (стабильность которой существует только до тех пор, пока мы «оставляем ее в покое»). Он хотел построить мир в соответствии с человеческими нуждами и человеческим достоинством, мир, где действия человека определяются им самим и который управляется его законами, а не мистическими силами, излучаемыми сверху или снизу. Более того, самым острым его желанием было желание стать частью такого мира – он не стремился быть гением или воплощением любого вида величия.

Это, конечно, не означает, как это иногда утверждают, что Кафка был скромен. Это он однажды, в неподдельном изумлении, записал в своих дневниках: «Каждое предложение, которое я пишу, уже превосходно», – что было просто констатацией истины, но что явно не мог сказать скромный человек. Он был не скромным, но смиренным.

Чтобы стать частью такого мира, мир, освобожденный от всех кровавых призраков и убийственной магии (каким он предположительно хотел описать его в конце, счастливом конце своего третьего романа «Америка»), он сначала должен был принять разрушение неправильно устроенного мира. Несмотря на это ожидаемое разрушение, он несет изображение, высочайшую фигуру человека как модели доброй воли, человека fabricator mundi, создателя мира, который может освободиться от изъянов его устройства и перестроить мир. И поскольку эти герои – всего лишь модели доброй воли и остаются анонимными, абстрактность общего, показанная в самой функции, которую добрая воля может иметь в нашем мире, его романы, по-видимому, обладают особым обаянием, словно он хотел сказать: этот человек доброй воли может быть кем угодно и каждым из нас, возможно, даже вами или мной.

Международные отношения в прессе на иностранных языках[123]

С приближением президентских выборов, американское общественное мнение снова открывает для себя один из самых загадочных и важных политических факторов в стране: существование иноязычных групп вообще и роль избирателей, на которых влияет зарубежная проблематика в частности. Хотя было бы рискованным гадать о том, каков точный количественный вес этого электората, и, хотя утверждения различных групп об этом явно преувеличены, остается фактом то, что «почти половина белого населения происходит от иностранцев, поселившихся в стране в постколониальный период»[124], что большинство из них – дети недавних иммигрантов и что, вследствие этого, очень существенная часть этих потомков хранят и лелеют память о своем происхождении.

Ни один из американских государственных деятелей не может позволить себе пренебрегать тем фактом, что население его страны пришло со всех концов света. Эти люди могут однажды наладить некие международные связи между нашей страной и остальным миром. Однако в настоящий момент они не облегчают жизнь властям; напротив, принятие политических решений становится намного сложнее и исполнение обязательств намного труднее, чем для любого правительства, имеющего дело с совершенно однородным населением. Главная проблема в том, что любое решение в сфере международной политики, с неизбежностью и без чьего-либо злого умысла, легко может стать актуальной внутренней проблемой.

Изоляционизм был бы абсурдным для Америки даже с точки зрения состава ее населения. Такие лозунги, как «Америка прежде всего», проповедовались по всей стране германскими и итальянскими газетами, потому что они, в интересах своих стран, хотели, чтобы Америка не вступала в войну. Если некоторые группы иностранного происхождения стали изоляционистами без того, чтобы искренне ставить Америку на первое место, другие стали интервенционистами без какой-либо широты взглядов на международные проблемы, или либеральных, или даже антифашистских убеждений, с чем, как правило, ассоциируется интервенционизм в Америке. Фактически все эти ярлыки становятся почти бессмысленными, когда мы рассматриваем иноязычные группы. Польская пресса Америки является лишь одним из подходящих примеров. В данном случае верность прежней стране вместе с приверженностью явно полуфашистскому правительству требовала интервенционизма, и, конечно же, вмешательство любой ценой было боевым кличем наиболее реакционной части польской прессы, когда Германия оккупировала Польшу. Когда летом 1941 г. два конгрессмена польского происхождения (из девяти) проголосовали против правительственного законопроекта, продлевающего службу в армии, в польских газетах, которых никто не смог бы обвинить в «либерализме», разразилась настоящая буря. Этих конгрессменов обвиняли в том, что они голосовали против интересов американских поляков, которые, следовательно, «не будут иметь никакого желания голосовать за эти польские кандидатуры». Достаточно характерно то, что их обвиняли не в том, что они поставили Америку на первое место, а в том, что они поддались германскому и ирландскому влиянию в Конгрессе.

Как это часто случается со многими сложными аспектами общественной жизни, важная роль иноязычных избирателей слишком часто либо игнорируется, либо страшно преувеличивается. Так, нам говорят о том, что имеется пять миллионов польских избирателей, которых можно успешно использовать для того, чтобы навязать открытую декларацию правительства в защиту довоенных