Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

«простой человек» Кафки забыт обществом, состоящим из мелких и больших фигур. Им движет добрая воля, в отличие от общества, с которым он не в ладах и которым движет функциональность. Эта добрая воля, для которой герой – это только образец, тоже имеет функцию: она почти невинно обнажает скрытые структуры общества, явно препятствующие удовлетворению самых простых потребностей и разбивающие лучшие намерения людей. Это обнажает неправильное устройство мира, где человек доброй воли, который не хочет делать карьеру, просто потерян.

Ощущение нереальности и современность, которые вызывают у нас рассказы Кафки, главным образом обусловлено его интересом к работе таких структур в сочетании с полным пренебрежением видимостями и безразличием к описанию мира как феномена. Поэтому неверно ставить Кафку в один ряд с сюрреалистами. Если сюрреалист пытается предложить как можно больше противоречащих аспектов реальности, Кафка свободно изобретает только в том, что касается функции. Если любимый метод сюрреалистов – это всегда фотомонтаж, то техника Кафки лучше всего можно описать как конструирование моделей. Если человек хочет построить дом или если он хочет узнать дом достаточно хорошо, чтобы быть способным предсказать его прочность, он получит чертеж здания или нарисует его сам. Истории Кафки – это такой чертеж; они – продукт размышления, а не просто чувственного опыта. Если сравнить чертеж с настоящим домом, конечно, он – условность; но без него дом не появится или нельзя будет узнать фундамент и структуру, которые составляют реальный дом. Одно и то же воображение – то самое, которое, по словам Канта, создает «другую природу из материала, который ей дает действительная природа», – используется как для строительства домов, так и для понимания их. Чертежи не может понять никто, кроме тех, кто готов и способен достроить при помощи собственного воображения намерения архитекторов и будущий внешний вид зданий.

Этого усилия воображения и требуют от читателя рассказы Кафки. Поэтому просто пассивный читатель романов, привыкший отождествлять себя с одним из героев, находится в полной растерянности, читая Кафку. Любопытный читатель, испытывая некоторое разочарование в жизни, ищет некую замену в романтическом мире романов, где происходят вещи, которых не случается в его жизни, почувствует себя обманутым и разочарованным Кафкой больше, чем собственной жизнью. Ведь в книгах Кафки нет элементов мечтательности или попытки выдать желаемое за действительное. Только тот читатель, для которого жизнь, мир, и человек так сложны и так ужасно интересны, что он хочет узнать о них правду, и который поэтому обращается к рассказчикам в поисках опыта, общего для нас всех, может обратиться к Кафке и его чертежам, иногда на одной странице или даже в единственной фразе показывающие голую структуру событий.

В свете этих размышлений можно рассмотреть один из самых простых рассказов Кафки, очень характерный, который он назвал:

Обыкновенная история[122]

Обыкновенная история: вынести ее – обыкновенный героизм. А. должен заключить с Б. важную сделку. Он отправляется для предварительного собеседования в Г., проделывает путь туда и обратно за десять минут в один конец и хвастается дома этой особенной скоростью. На следующий день он снова отправляется в Г., на сей раз для окончательного заключения сделки. Поскольку на это потребуется предположительно много часов, А. отправляется ранним утром. Хотя все побочные обстоятельства, по крайней мере по мнению А., совершенно таковы же, как накануне, на дорогу в Г. у него уходит на этот раз десять часов. Когда он, усталый, прибывает туда вечером, ему говорят, что Б., рассердившись из-за отсутствия А., полчаса назад отправился в свою деревню и они, собственно, должны были встретиться на дороге. А. советуют подождать, но А., в страхе за сделку, тотчас же уходит и спешит домой.

На сей раз он проделывает обычный путь, не обращая на это особого внимания, прямо-таки в одно мгновение. Дома он узнает, что Б. ведь приходил уже рано утром – сразу после ухода А.; он даже встретил А. в дверях, напомнил ему о сделке, но А. сказал, что ему сейчас некогда, что он сейчас куда-то спешит.

Но несмотря на это непонятное поведение А., Б. остался здесь, чтобы подождать А. Он, правда, уже не раз спрашивал, не вернулся ли А., но еще находился наверху, в комнате А. Радуясь, что сможет наконец поговорить с Б. и все объяснить ему, А. бежит вверх по лестнице. Он уже почти наверху, как вдруг спотыкается, растягивает себе сухожилие и, от боли теряя сознание, не в силах даже кричать, лишь скуля в темноте, он слышит, как Б. – непонятно, вдалеке или совсем рядом с ним – с яростным топотом сбегает по лестнице и окончательно исчезает.

Техника здесь кажется очень ясной. Все главные факторы, вовлеченные в этот будничный случай неудачи заключения сделки – такие, как чрезмерное рвение (которое заставляет А. выйти слишком рано и не заметить Б. в дверях), невнимательность к деталям (А. думает о дороге вместо своей действительной цели – встретить Б., что делает дорогу гораздо длиннее) и в конце типичное озорство, c которым вещи и обстоятельства приводят к такому неудачному финалу, – содержатся в самом рассказе. Это черновики автора. Поскольку его рассказы построены из факторов, способствующих типичной человеческой неудаче, а не из реальных событий, они сначала кажутся диким и юмористическим преувеличением действительно произошедшего или пошедшей вразнос некой неизбежной логикой. Это ощущение преувеличения, однако, полностью исчезает, если принять рассказ за то, чем он в действительности и является – не сообщением о путаном событии, а самой моделью путаницы. Остается только узнавание путаницы, представленное таким способом, что она вызывает смех, который позволяет человеку доказать свою собственную свободу через что-то вроде невозмутимого превосходства над собственными неудачами.

Из сказанного становится понятно, что писатель Кафка не был романистом в классическом смысле этого слова, какими были писатели в XIX в. В основе классического романа лежали принятие общества как такового, покорность перед жизнью, убежденность в том, что величие судьбы находится по ту сторону человеческих добродетелей и человеческих пороков. Классический роман предполагал принижение гражданина, который во время французской революции пытался управлять миром с помощью человеческих законов. Он показывает рост индивидуалиста-буржуа, для которого жизнь и мир становятся местом событий и который жаждет больше событий и происшествий, чем случается в тех обычных узких и безопасных границах, которые может предложить ему собственная жизнь. Сегодня эти романы, которые всегда соревновались с реальностью (даже если имитировали реальность), и сама реальность вытеснены документальным романом. В нашем мире настоящие события, настоящие судьбы уже давно превзошли самые буйные фантазии романистов.

Дополнением к спокойствию и безопасности буржуазного мира, в