Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

границ Польши, или, если взять совершенно иной пример, что недавняя отставка югославского посла в Вашингтоне была главным образом связана с его разногласиями с Югославским комитетом в Соединенных Штатах, возглавляемым Луисом Адамичем. В обоих случаях влияние групп потомков эмигрантов явно преувеличено. Но было бы почти таким же плохим суждением полностью отрицать это влияние.

Ибо заинтересованность американских граждан неамериканского происхождения в благополучии их стран происхождения – это подтвержденный факт. В конечном счете может оказаться, что это чувство создало реальную основу для гуманитарной традиции американской внешней политики, многочисленных случаев вмешательства властей во имя свободы и против угнетения в других странах. Долгое время иноязычные группы были защитниками либеральной и гуманитарной внешней политики, вместе со своими согражданами, более интересующимися, однако, внутренними делами. Их привел к берегам Нового Света дух бунта против правительств своих стран или жажда возможностей и приключений – в любом случае некоторая любовь к свободе и некоторая ненависть к угнетению. Если они не говорили на том же языке, что их сограждане, или если у них было иное прошлое и другие привычки, то они разделяли с ними те же политические идеи и идеалы. Они сделали больше любой официальной политики для того, чтобы завоевать для Америки широкое народное доверие и расположение, которыми она пользуется сегодня у всех европейских наций. Их заинтересованность в делах Старого Света была не «неамериканской», если понимать под лозунгом «подлинного американизма» (которым сильно злоупотребляют), политические доктрины отцов-основателей. Напротив, они хотели для своих прежних стран таких же свободы и возможностей, которыми они сами пользовались в Новом Свете.

Благодаря иноязычным группам, доля Америки в истории европейской свободы вполне значительна. Ибо на протяжении всего XIX в. большинство национально-освободительных движений финансировалось потомками иммигрантов. Выдающимся примером является борьба за независимость Ирландии, базой которой почти целиком была Америка. Это же верно, хотя и в несколько меньшей степени, по отношению к венгерскому, польскому и итальянскому патриотическим движениям, которые подкреплялись финансовой поддержкой и политическим давлением соответствующих групп в Соединенных Штатах. До 1914 г. многие немецкие иммигранты в США гордились тем, что они или их отцы уехали от политического режима Гогенцоллернов. Будучи социал-демократами, они пользовались репутацией наиболее передовых и наиболее радикальных сынов своего отечества. Во время Первой мировой войны чехи и словаки в Америке объединились и способствовали созданию Республики Чехословакия, так как они чувствовали себя угнетенными народами и хотели освобождения от ига Габсбургов. Последним примером освободительного движения, которое вряд ли было бы возможным без активной помощи американских граждан, является построение еврейского национального очага в Палестине.

Эта долгая и достойная история иммигрантских групп в Соединенных Штатах делает еще более удивительным то, что в течение нескольких последних десятилетий значительная часть этих групп поддерживала и иногда инициировала крайне реакционную политику в странах своего происхождения. Этой прискорбной перемене способствовало множество различных факторов. Среди них необходимо учесть радикальное изменение общего мировоззрения, которое на рубеже веков стало отличать иммигранта от его предшественников. Этот новый иммигрант, чье влияние стало ощущаться лет двадцать спустя после его прибытия, приехал исключительно в силу экономических причин, не интересовался политикой и мало знал о традиционном значении Америки для европейской политической мысли как земли свободы и самоуправления. Он ожидал скорее земли обетованной наживания денег и материального благополучия, а не новых политических форм. Его отношение к Старому Свету более не характеризовалось критичностью к тамошней власти, но тоской по родине в первом поколении и любопытной смесью сентиментальности и гордости – во втором.

Последствия этой перемены оказались значительными. Недавние иммигранты, к сожалению, не имеющие политического образования своих предшественников, более не в состоянии были проводить различие между Прежней Страной и тем, кто в ней оказался у власти. Для многих итальянцев Муссолини просто стал синонимом Италии, как для многих немцев Гитлер стал отождествляться с Германией; для литовцев – Сметона с Литвой, для поляков – Пилсудский с Польшей, для испанцев – Франко с Испанией и т. д. Сентиментальная тоска по национальной гордости сменила прежнюю политическую критичность, и пустое хвастовство фашистских и полуфашистских диктаторов наполняло гордостью сердца иммигрантов. Эта тенденция была в равной степени различима как в тех группах, что принадлежали к побежденным в Первой мировой войне странам, так и в тех, что сталкивались с дискриминацией в Америке и имели некоторые основания чувствовать, что их не принимают как полноценных американцев. Пустые слова, в которых диктаторы послевоенного периода описывали свои народы как высшие, славные и уникальные, производили глубокое впечатление на национальные группы, залечивали раны задетого самолюбия и были еще более действенны, чем в странах их происхождения, где люди вскоре получили достаточно возможностей испытать на себе уродливый террор и глубокое презрение, прикрывавшееся дымовой завесой пропаганды. Это означает, что иммигрантские группы, несмотря на их страстный интерес к тому, какое будущее ждет их страны, имеют мало общего с реальными нынешними умонастроениями их прежних сограждан.

II

Со времен Гомера, великие сказания следовали за великими войнами, и великие рассказчики выходили из руин разрушенных городов и опустошенных пространств. Сегодня рассказчиков нанимают газеты, называя их репортерами или корреспондентами, а искусство повествования организовано при помощи современных технологий. Слово за словом сказания приходят в дом по телефону или беспроводной связи, и иногда, погребенные под множеством материалов для прочтения, они показываются, сверкая, как драгоценные бриллианты в груде ничего не стоящих камней.

Когда корабль, на котором Эрни Пайл служил рассказчиком, подошел к Сицилии на расстояние выстрела, пять ярких, ужасающих лучей прожекторов один за другим сомкнулись на маленьком корабле, высвечивая беззащитную мишень для береговых батарей. Несколько ужасных мгновений солдаты и матросы ожидали того, что, по законам войны, казалось бы, означало неизбежный конец. Но затем первый прожектор медленно отклонился в сторону, и вскоре за ним последовали еще три. Только последний задержался еще на минуту, как бы неохотно расставаясь с обнаруженным. Экипаж почти что поверил в чудо, но прожекторами управляют люди, а не чудеса. Итальянские солдаты приветствовали, как могли, тех, кого больше не считали своими врагами. Сквозь ночь войны свет тайного понимания сверкнул как послание неожиданной дружбы и союза, ожидавших силы вторжения на этих иноземных берегах. Если белые флаги означают капитуляцию, то этот маневр прожекторов означал приглашение. Но это было также и увещевание, которое, переведенное в слова, означало бы: «смотрите, что мы могли бы сделать с вами, если бы хотели. Не забывайте, что мы не хотели».

Суть этой истории снова и снова получала подтверждение в ходе всей сицилийской кампании. Капитуляция правительства Бадольо была официальной легитимацией многочисленных актов солидарности с союзниками, которые итальянский народ продемонстрировал после ввода их войск на свою землю. Но если бы нас лишили наших рассказчиков и