Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер

Подобный взгляд на самих себя в той или иной ситуации («рефлексивное» или «критическое» наблюдение) – характерная черта нашего бытия-в-мире: мы существуем в мире и видим это, мы «знаем» об этом. Но повторим: в этом нет ничего «объективного». Жест, которым мы освобождаемся от предвзятости, навязываемой ролью, и который точно так же доступен человеку с аппаратом, остается привязан к «месту», из которого мы можем указать, что проживаем одну и ту же ситуацию дважды. Это «место» – фундамент для консенсуса, для интерсубъективного признания. Если на этом фундаменте мы встречаем самих себя и человека с аппаратом, это не значит, что мы видим ситуацию «лучше», это значит, что мы видим ее только интерсубъективно и что мы интерсубъективно смотрим на самих себя.

Человек с аппаратом – это человек, то есть он не просто находится в ситуации, но в то же время рефлексивно противостоит ей. Мы знаем, что речь идет о человеке, и не только потому, что видим форму, которую идентифицируем как человеческое тело. Любопытнее, что мы знаем об этом еще и потому, что видим жесты, которые весьма отчетливо «выдают» внимание, направленное на сидящего, но также рефлексивное дистанцирование. Мы узнаем себя в этом жесте, потому что это и наш способ быть в мире. Мы знаем, что речь идет о человеке, потому что мы узнаем в нем самих себя. Проводимое нами идентифицирование человеческого тела – вторичный элемент этого непосредственного и конкретного узнавания. Если бы мы просто доверились этому идентифицированию, нас могло бы ждать разочарование. Перед нами могла бы оказаться какая-нибудь кибернетическая машина, имитирующая человеческие жесты. Но наше узнавание себя в жесте не может обманывать. О человеческом жесте можно говорить только тогда, когда мы узнаем в нем себя.

Поскольку человек с аппаратом – это человек, а не существует человека, которого можно было бы назвать «наивным» (это само по себе противоречиво), значит, не может быть и «наивной фотографии». Человек с аппаратом знает, что он делает, и мы это видим, наблюдая за его жестами. Поэтому его жесты нужно описывать в философских (рефлексивных) понятиях. Любой другой способ описания был бы неуклюжим, потому что не смог бы ухватить рефлексивную и самосознающую сущность этого жеста. Это относится к любому человеческому жесту, но особенно к жесту фотографирования. Жест фотографа – это философский жест, или, говоря иначе: с тех пор как была изобретена фотография, стало возможным философствовать не только посредством слов, но и посредством фотографий. В пользу этого говорит то, что жест фотографирования – это жест видения, то есть жест того, что античные мыслители называли theoria; как и то, что из него происходит образ, который эти мыслители назвали idea. В отличие от многих других жестов, жест фотографирования не направлен непосредственно на изменение мира или коммуникацию с другими людьми – он нацелен на то, чтобы нечто рассмотреть, а также зафиксировать видение, сделать его «формальным». Многократно цитированный марксистский аргумент, согласно которому философы ограничивались объяснением мира (должно быть, имеется в виду глядеть на мир и болтать о нем), тогда как нужно его изменить, – аргумент этот не слишком убедителен, если применять его к жесту фотографирования. Фотография – это продукт брошенного на мир взгляда и в то же время изменение мира, некая новая вещь. То же самое можно сказать о традиционной философии, хотя созданные ею идеи менее осязаемы, чем фотографии. Осязаемость фотографии – это, несомненно, момент, благодаря которому она плодотворнее традиционных философских методов.

Человек с аппаратом производит столь сложный жест, что едва ли можно с точностью разложить его на отдельные фазы. Но я этого, конечно, делать и не намерен, потому что для моих целей достаточно сказать, что в нем выделяются три аспекта, которые, правда, невозможно отделить друг от друга. Первый аспект – это поиск местоположения, позиции, с которой будет рассматриваться ситуация. Второй аспект – это манипулирование ситуацией в целях подогнать ее к выбранному местоположению. Третий аспект касается критической дистанции, которая позволяет судить об успехе или неудаче такой подгонки. Очевидно, что есть и четвертый аспект: нажатие на спусковой крючок. Но этот процесс в определенном смысле находится за рамками действительного жеста, потому что он совершается механически. Далее, есть еще сложные электромагнитные, химические и механические технологии, задействованные внутри аппарата, а также сложные процедуры проявки, увеличения, ретуширования, которые в своей совокупности дают готовое изображение. И хотя эти технологии оказывают решающее влияние на результат жеста, а проанализировать их – дело весьма увлекательное, они находятся за рамками той ситуации, которую мы сейчас рассматриваем. Мы не собираемся анализировать фотографии, для чего нам обязательно пришлось бы проанализировать упомянутые технологии, – наша задача рассмотреть жест фотографирования так, как мы наблюдаем его в салоне.

Три упомянутых аспекта жеста не в равной мере очевидны и имеют разное значение внутри жеста. Первый аспект жеста – поиск местоположения – сразу бросается в глаза, и может сложиться впечатление, что два других аспекта ему подчинены. Но при внимательном рассмотрении становится ясно, что второй его аспект – манипулирование ситуацией, над которой производится наблюдение, – характеризует его еще сильнее. Хотя он и не так очевиден, как первый аспект, и фотографу труднее его признать, именно манипулирование направляет поиск местоположения. Что касается третьего, собственно критического, аспекта, он может не показаться наблюдателю решающим, но именно этот аспект дает критерий, с помощью которого можно судить о «качестве снимка».

Только что сказанное о жесте фотографирования может с некоторыми поправками быть сказано и о жесте философствования. Когда мы исследуем этот жест, мы, вероятно, обнаружим те же три аспекта, которые схожим образом взаимосвязаны. Тем самым следует сказать, что фотографирование – это такой жест, который переводит философские установки в новый контекст. В философии, как и в фотографии, поиск местоположения – очевидный аспект. Не всегда легко мимоходом согласиться с тем, что манипулирование освещенностью сцены есть и тут, и всё же оно характеризует различные движения в философии, а аспект самокритики позволяет судить, удалась ли нам манипуляция или нет. Впечатление, что жест фотографирования – это развитый философский жест индустриальной эпохи, только усиливается, когда мы подвергаем три этих аспекта как можно более точному наблюдению.

Поиск местоположения хорошо заметен по движениям фотографа. Но когда мы наблюдаем за тем, как он обращается с аппаратом, нам становится заметно еще одно – не столь явное – измерение. Местоположение, которое ищет фотограф, – это точка внутри пространства-времени. Фотограф задается вопросом, из какой точки и в течение какого времени ему следует экспонировать изобразительный мотив фотографии, который он