По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер

Гюи Леклерк в «Юманите» от 24 июня писал о «Кремлевских курантах»:

«Интерес спектакля заключается в том, что он рисует реалистическую картину 20-х годов России и громадных трудностей, с которыми столкнулась молодая Советская власть… В центре пьесы образ Ленина, со всей его гениальностью, смелостью, простотой и добротой… Спектакль поставлен с глубоким знанием эпохи и исторической достоверностью. В конце спектакля слышен звон курантов, исправленных после длительного молчания. «Интернационал» предвещает удивительное будущее первой социалистической страны».

Отзыв Клода Бернара в «Фигаро» от 25 июня:

«МХАТ деликатно использует юмор в пьесе, показывающей приход Ленина к власти, первые трудности, боязливое сопротивление интеллигенции и ученых, нищету народных масс, не верящих в лучшее будущее. Все это разыгрывается в доброжелательном духе, несмотря на то, что это историческая пьеса о тяжелом времени. Мы видим лицом к лицу вежливых противников, которые находятся в состоянии спора и не лезут в карман за острым словечком. Нужно очень хорошо знать русский язык, чтобы точно понять существо этого спора. Но тем, кто не знает языка, остается слушать музыку речи. В речи исполнителей звучит славянская напевность, они очень тщательно следят за ее естественностью, внимательны к самым маленьким паузам и сопровождают ее лаконичными характерными жестами. «Кремлевские куранты» преподносят нам отрезок жизни, насыщенный оптимизмом, оставляющим впечатление достоверности».

Если сопоставить две эти рецензии, принадлежащие газетам с абсолютно противоположными политическими платформами, то нельзя не заметить, что и оценки во всем совпадают и что они — это, естественно, относится к «Фигаро» — в достаточной мере объективны. Велика сила искусства!

…За то время, что я езжу во Францию, я могу наблюдать, как меняется отношение к советскому искусству. Более четверти века прошло со времени наших первых гастролей во Франции, и сравнения во всем напрашиваются сами собой. Есть большая разница в том, как воспринимали нас тогда и теперь, я даже говорю не о спектаклях, а о самом факте гастролей. Да и сами мы приезжаем иными. Тогда в нас неосознанно сидела мысль, что мы должны что-то доказать. Теперь в нашем поведении больше естественности. Это вполне понятно — многое доказала сама страна. Победа в Великой Отечественной войне, в науке, в технике, наши космические взлеты в прямом и переносном смысле — приезжая в любую страну, мы чувствуем за своей спиной этот грандиозный фон.

Если в 1937 году и зрители, и общественность, и критика нашему театральному успеху удивлялись как чему-то необычному и неожиданному, то теперь к нашим успехам относятся как к закономерности, словно иначе и быть не может. Скорее удивил бы неуспех. Я говорю и о рецензиях и о живой реакции людей.

В прошлом были и недоверчивые вопросы и подозрительное, осторожное присматривание к «этим русским» — кто знает, чего от них ждать?

Теперь же, зная нашу занятость, специально для нас, небольшой группы артистов, актеры театра «Вье Коломбье» сыграли перед своим спектаклем большую сцену из «Дяди Вани».

Вот две политические пьесы — «Любовь Яровая» и «Кремлевские куранты». 1937 и 1964 годы. Дебоши, хулиганские выкрики, угрозы, вроде «в России поговорим!» на «Любови Яровой» и внимательная тишина на «Кремлевских курантах».

В 1937 году небезызвестный светлейший князь Юсупов граф Сумароков-Эльстон «не удостоил» наши спектакли своим посещением (мы, правда, не очень горевали). Теперь он сидит в партере и, как нам рассказывали очевидны, восхищается игрой актеров в «Вишневом саде» и «Мертвых душах». На «Кремлевские куранты» он пойти не решился. Это понятно — слишком для него больная тема.

А разве вот такая маленькая деталь ни о чем не говорит?

На вечере в Театре Наций ко мне подошел Мишель Симон, известный у нас и под именем Господин Такси, и сказал:

— Мы работаем вместе. Вы — там, я — тут.

А потом в моей записной книжке написал русские слова французскими буквами: «Я люблю вас, Борис Петкер. Мишель Симон». В 1937 году подобные слова не могли бы быть ни сказаны, ни написаны — не было еще ощущения общности нашего дела, не было тех свободных отношений, в которых только и могут возникнуть подобные слова.

Пройдут годы, и, может быть, счастливая судьба еще не раз позволит мне приехать во Францию. И, вероятно, у меня будут появляться все новые и новые знакомые, я буду следить за жизнью этого самого театрального из театральных народов (не этим ли объясняется особая нарядность их повседневной жизни?). Но самым интересным для меня будет видеть развитие человеческих взаимоотношений, укрепление дружбы, взаимопонимания не только людей одной и той же профессии, но и вообще всех людей между собой, ибо так хорошо глядеть в благожелательные глаза друга.

В 1969 году наш путь в Париж лежал через Ниццу. Здесь все кишмя кишело курортниками, щеголявшими поголовно не просто в мини, а в минимум-миниморум одежды, обнаруживавшей явную тенденцию к полному сходу на нет. К этому лучше всего относиться с юмором, ибо легкомысленная мода, подобно ветряной оспе, не пощадила и нас.

С огромными охапками пунцовых гвоздик мы направились к могиле нашего великого соотечественника Александра Ивановича Герцена. Такие минуты важны для человека — чувство патриотизма становится не только всеобщим, но твоим интимным чувством.

Затем на лифте, расположенном в горе, поднялись на Шато-Форт, чтобы посмотреть на Ниццу с высоты этой крепости-дворца. Перед входом табличка: «Площадь 8 мая 1945 года» — в память Дня Победы над фашизмом.

Сверху открылся волшебный вид на Средиземное море. И его сказочность словно подтверждало мчавшееся по морю на воздушной подушке судно, прямо с воды влетевши на берег.

Есть в этом городе одна курьезная достопримечательность — миниатюрный дубликат храма Васплпя Блаженного, выстроенный на средства русской царской фамилии. Храмы и монументы заключают в себе, конечно, дух времени, их символика сохраняет в самой общей форме особенности века. Но только люди, их живые, конкретные черты сообщают камням особую жизненную неповторимость. Я ничего порицающего не хочу сказать о тех, кто посещает этот дубликат храма Василия Блаженного, и с пониманием отношусь к их внутренней потребности — ведь у них, живущих на чужбине, это единственное, что осталось от родины. Но это же не мешает мне посмотреть на них и с иной точки зрения.

Даму, добровольно несущую службу при церкви, я помнил еще по прошлому приезду в Ниццу. Мне и тогда уже показалось, что она забыла прошлое, забыла «вражду и споры». Мы подарили ей в тот раз значок с