По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер

И все оно было как сгусток ненависти и злобы.

Старушки проследовали, ведомые услужливыми прихлебателями, на второй этаж, куда простого смертного со средним достатком «приказано не пущать» и куда пропуском служит только солидная чековая книжка или реноме.

Прошло не так уж много времени, которое мы потратили на изучение окрестностей и нравов, как вышеозначенные старушки, эти пиковые дамы, спустились вниз и отбыли восвояси. Вам не угадать, выиграли они или проиграли. Это не сказалось ни на их пожухлых личиках, ни на их поведении. И не потому, что они уже не в состоянии что-то чувствовать и выражать свои ощущения, а потому, что это прожженные «игрицы». Они прожили свою тунеядскую жизнь, выезжая то в Ниццу, то на Ривьеру, в Монако или в Монте-Карло, всюду пытая свою судьбу. И надоели же они ей!

Я не мог бы сказать, во имя чего прожили свою жизнь эти земляные черви. А таких много на всех континентах.

Но глядя на них, я теперь могу ясно себе представить, что эти, с позволения сказать, люди оставляют наследство кошкам и собакам и их детям от первого брака и покупают для них места на кладбище рядом с заранее «зафрахтованными» личными могилами. Это они, эти смердящие старухи, готовы унизить и испепелить человека ради люови к какой-нибудь Жужу или Фифи. Самое странное, что эти особи модернизируются, идут в ногу с веком.

Чего только не родит наша молодая и неопытная планета!

Мы ничего особенного не ожидали от Ментоны, да и пробыть здесь должны были совсем недолго. Но жизнь полна неожиданностей…

Вероятно, наш гид постоянно заводит сюда своих подопечных — эта траттория находится на отработанной маршрутной линии. Более веселого и звонкого часа в моих путешествиях мне вряд ли удастся припомнить. Тратторию содержала темпераментная, жизнерадостная итальянская семья. Едва мы переступили порог, как были окружены шумным радушием. Но когда хозяева узнали, что мы артисты, что мы из России, их радости, взлету их темпераментной итальянской речи, звучащей непрерывным стаккато, не было предела.

Мгновенно были сдвинуты столы и накрыты словно скатертью-самобранкой — с такой скоростью появились на них блюда, плошки, тарелки с рыбешками, вялеными, сушеными, копчеными, в масле, в томате, в собственном соку. Это с ловкостью фокусников проделали младшие члены бесчисленной семьи, и даже самый маленький нес в плошке какую-то закуску и фрукты. А загорелый мальчишка лет двенадцати шел к столу солидной походкой, ловко держа в руках две корзинки с вином. У него были изумительно тонкие черты лица и неожиданно совсем не итальянский вздернутый нос, а глаза умные, плутовские глаза. В нем было несказанное обаяние. Его звали Пепино, этого будущего хозяина ресторана. По-моему, в нем уже заложено все необходимое для процветания его предприятия.

Отец, еще молодой человек, словно карты из колоды, «сдавал» по столу тарелки. После того как были водружены плоские корзинки с изумительно аппетитными тминными булочками, последовало приглашение занять места и первый бокал со словами: «А la votre!» — «За ваше здоровье!» Хозяин, проглотив красное, почти черное вино, начал угощать нас разными вкусными напитками.

Случайно подняв глаза, я вдруг увидел внутреннее окно, из которого можно было наблюдать за столом. Оно было забито, законопачено головами бесчисленных потомков детолюбивого хозяина. Теперь они уже молчали и только их глазенки бегали как юркие черные сверкающие жучки. Незабываемая жанровая картинка.

Мне не раз доводилось играть итальянцев, например в фильме «Борец и клоун», еще до этой поездки, играл позже и в театре. А теперь смотрю на них с жадным любопытством и невольно, всем телом «запоминаю» их темперамент, стремительную речь, ритмическую гармонию их речи и движений. Самое интересное для меня сейчас та характерность, которая проявляется у человека, когда он говорит нa родном языке. Это может подметить только иностранец. Особенности речи имеют для актера особое значение.

Позже я играл в театре итальянца, живущего в Америке. Я играл его без всякого акцента, но его национальный характер обозначался тогда, когда он вдруг несколько слов произносил на родном языке, в нем словно просыпался итальянец, не столько даже в манере произносить слова, сколько во внутреннем ощущении языка, в особом сочетании звуков и ритме речи.

Окончив трапезу, мы каждому члену семьи в знак благодарности прикололи значок с портретом Юрия Гагарина. Такого крика, таких возгласов восторга на итало-французском языке я никогда еще не слышал. Мы были совершенно оглушены. И если бы этот крик можно было определить в баллах, то это несомненно девятый вал.

Наконец с сожалением и ошеломленные мы расстаемся с огненной итальянской семьей, расстаемся друзьями, долго и по многу раз жмем друг другу руки. Прощаемся не только с этой итальянской семьей, но и с Францией 1961 года.

Не прошло и трех дет, как я, после английских гастролей, опять во Франции.

В Театре Сары Бернар, помещение которого теперь занимает Театр Наций, проходят ежегодные международные фестивали. В фестивале 1964 года участвовал и Московский Художественный театр. За пять дней мы сыграли шесть спектаклей — так что увидеть спектакли других театров нам, к сожалению, не довелось.

В этом помещении мы еще ни разу не играли, и я с утра отправился с ним знакомиться. Рано утром или перед вечером в театре, освещенном «дежурками», особая атмосфера, свой дух. А старые театры имеют к тому же еще и специфические запахи — они словно навсегда пропитаны дыханием зрителей. Кроме того, полутемные пустые театральные здания полны романтичной таинственности, очарования готовых вот-вот проснуться кулис. Для людей, отдавших всю жизнь театру, приятны даже их затхлость, смесь запахов клея и краски, грима и пудры, и медленно плывущая в свете тусклой лампочки пыль.

В Театре Сары Бернар немало священных для каждого артиста мест и прежде всего это, конечно, гримуборная великой актрисы. В ней уже ничего не сохранилось от Сары, но с меня довольно и того, что она в ней была и дышала.

А вот по этой старой лестнице спускалась она после спектакля, шурша платьем, нарядная, экстравагантная, любившая театральность и в жизни, усаживалась в карету под возгласы потрясенных поклонников и отъезжала.

Зрительные залы в старых театрах так же полны очарования — оно и в чуть потертом бархате обивки сидений, спинок и барьеров, и в по-старинному уютных креслах, и в причудливой лепнине лож.

В старые театры приходишь, как в историю. В московском Малом, даже если и не думаешь специально, все равно не можешь забыть, что здесь звучали голоса Щепкина и Мочалова. Садовских